-- Вода! -- ответил отец. -- Должно быть, Нефи.
-- Слава богу!
Может быть, нам продадут и еды, -- произнесла мать.
И наши огромные повозки, в облаке кроваво-красной пыли, со скрежетом, скрипом, треском и грохотом вкатились в Нефи.
Поселок составляла дюжина разбросанных лачуг.
Местность была такой же, как и та, по которой мы ехали.
Не видно было деревьев -- один голый песок и местами кусты.
Но зато виднелись возделанные поля, а кое-где и заборы.
И была вода!
По руслу не бежали ручьи.
Но русло реки было влажно, и местами в нем застоялись лужи, в которые вошли разнузданные верховые кони и волы, погрузив свои морды до самых глаз.
Тут же росла небольшая ива.
-- Должно быть, это мельница Билля Блэка, о которой нам рассказывали, -- промолвил отец, указав на какое-то здание матери, нетерпеливо выглядывавшей из-за его плеча.
К нашей повозке подъехал старик в замшевой рубашке, с длинными, косматыми, выцветшими от солнца волосами и заговорил с отцом.
Был подан сигнал, и передние повозки обоза начали разворачиваться кругом.
Местность благоприятствовала этому маневру; благодаря продолжительной практике он был выполнен гладко, так что когда наконец сорок повозок остановились. они образовали круг.
Множество женщин с усталыми и запыленными лицами, как у моей матери, выползли из повозок.
Высыпала и целая орда ребят.
Тут было по меньшей мере пятьдесят детей, и мне казалось, что я всех их давно знаю.
Женщин было не менее двух десятков; они тотчас же занялись приготовлением ужина.
Пока одни рубили вместо хвороста сухую полынь, а мы, дети, тащили ее к кострам, где она разгоралась, другие снимали ярмо с волов и пускали животных к воде.
Затем мужчины стали передвигать повозки; дышло каждой повозки пришлось внутри круга, и каждая повозка спереди и сзади находилась в тесном соприкосновении с соседней.
Большие тормоза были крепко замкнуты; мало того, колеса всех повозок соединили цепями.
Для нас, детей, это было не ново.
Это был бивуак в чужом краю.
Одна повозка была оставлена вне круга, образовав ворота в этот "корраль" -- загородку.
Мы знали, что попозже, но раньше, чем в лагере улягутся спать, животных загонят внутрь и повозка, служащая воротами, будет привязана цепями, как и другие.
В ожидании этого животные паслись на скудной траве под надзором мужчин и мальчиков.
Пока разбивали лагерь, мой отец с несколькими другими мужчинами, включая и старика с длинными выцветшими космами, пешком пошел по направлению к мельнице.
Я помню, все мы -- мужчины, женщины и дети -- наблюдали их уход; казалось, что они пошли по чрезвычайно важному делу.
В их отсутствие несколько мужчин, незнакомых нам жителей пустынной Нефи, подошли к нашему лагерю.
Они были белые, как и мы, но с жесткими, угрюмыми и мрачными лицами: казалось, они были озлоблены на всю нашу компанию.
В воздухе пахло бедой, и то, что говорили пришедшие, не могло не возмутить наших мужчин.
Но женщины успели предупредить всех мужчин и подростков, что ссор никоим образом не должно быть.
Один из незнакомцев приблизился к нашему костру, где моя мать стряпала.
Я только что подошел с полной охапкой полыни и остановился послушать и поглядеть на непрошеного гостя, которого я ненавидел, ибо в самом воздухе носилась ненависть, ибо я знал, что в нашем лагере все, как один, ненавидят этих чужестранцев, белокожих, как и мы, по милости которых мы вынуждены были разбить наш лагерь как крепость.
У незнакомца, подошедшего к нашему костру, были голубые глаза, жесткие, холодные и пронзительные; волосы -- песчаного цвета.
Лицо было обрито до подбородка, а вокруг подбородка, прикрывая щеки до самых ушей, росла песочная бахромка седоватых бакенбардов.
Мать не поздоровалась с ним, и он не кланялся.
Он просто стоял и молча глядел на нее некоторое время. Потом крякнул и с издевкой промолвил:
-- Готов побиться об заклад, что тебе хотелось бы быть сейчас дома, в Миссури.
Я видел, что мать прикусила себе губы, сдерживаясь, и не сразу ответила:
-- Мы из Арканзаса.
-- Я думаю, у вас имеются основательные причины скрывать, откуда вы едете, -- продолжал он. -- Вы прогнали избранный народ божий из Миссури.
Мать ничего не ответила.
-- ...А теперь, -- продолжал он, помолчав, -- вы пришли сюда хныкать и выпрашивать хлеб у людей, которых вы преследовали...
Мгновенно, несмотря на всю свою молодость, я ощутил в себе гнев, древний, багровый гнев, всегда необузданный и неукротимый.
-- Ты лжешь! -- запищал я. -- Мы не миссурийцы.
Мы не хнычем!
И мы не попрошайничаем!