У нас есть чем заплатить!
-- Замолчи, Джесс! -- крикнула мать, закрывая мне рот рукой.
И она обратилась к незнакомцу: -- Уходи и оставь мальчика в покое.
-- Я угощу тебя свинцом, проклятый мормон! -- всхлипнув, крикнул я, прежде чем мать успела остановить меня, и обогнул костер, уклоняясь от ее подзатыльника.
Что касается незнакомца, то моя выходка не произвела на него ни малейшего впечатления.
Я ожидал самой жестокой кары от страшного незнакомца и опасливо следил за ним, пока он смотрел на меня с невозмутимой серьезностью.
Наконец он заговорил, -- заговорил торжественно, важно покачивая головой, словно произносил приговор.
-- Яблочко от яблони недалеко падает, -- вымолвил он. -- Молодое поколение так же нечестиво, как и старое.
Весь род неисправим и проклят.
Никого не спасешь -- ни молодого, ни старого.
Нет им искупления.
Даже кровь Христа не может стереть их неправду.
-- Проклятый мормон! Проклятый мормон! Проклятый мормон!
Я проклинал его, танцуя вокруг костра и спасаясь от материнской руки, пока он не ушел.
Когда вернулись отец и сопровождавшие его мужчины, работы в лагере прекратились, ибо все с тревогой столпились вокруг него.
-- Не хотят продавать? -- спрашивали женские голоса.
Отец покачал головой.
Тут заговорил синеглазый, со светлыми бакенбардами тридцатилетний гигант, быстро протиснувшийся в середину толпы.
-- Говорят, у них муки и провизии на три года, -- начал он. -- Раньше они всегда продавали переселенцам, а теперь не хотят.
И мы ведь с ними не ссорились; они в ссоре с правительством, а вымещают на нас.
Это нечестно, капитан!
Нечестно, говорю я. У нас женщины и дети, до Калифорнии несколько месяцев пути, зима на носу, а перед нами пустыня!
Он на мгновение умолк и обратился уже ко всей толпе:
-- Вы ведь не знаете, что такое пустыня.
То, что нас здесь окружает, не пустыня!
Я вам говорю -- это рай, это небесные пастбища, текущие млеком и медом по сравнению с тем, что нам предстоит!
Говорят тебе, капитан, нам нужно раздобыть муки первым делом.
Если они не хотят продавать, мы должны взять ее!
Многие мужчины и женщины подняли одобрительный вопль; но отец заставил всех умолкнуть, подняв руку
-- Я согласен со всем, что ты говорил, Гамильтон, -- начал он.
В криках толпы потонул голос отца, и он опять поднял руку.
-- Только одно ты забыл принять в соображение, Гамильтон, чего и ты, и мы все не должны забывать.
Брайам Юнг объявил военное положение, и у Брайама Юнга есть армия.
Мы, конечно, в один миг можем стереть с лица земли Нефи и забрать весь провиант, который поднимем.
Но мы недалеко увезем его.
Святоши Брайама догонят нас, и нас сотрут с лица земли также в одно мгновение.
Вы это знаете, я это знаю -- все это знают!
Слова отца убедили слушателей, уже успевших остыть.
То, что он им сказал, было не ново.
Они просто забыли об этом в минуту возбуждения и голодного отчаяния.
-- Никто скорей меня не пойдет драться за правое дело, -- продолжал отец, -- но случилось так, что сейчас мы не можем драться.
Если пойдут ссоры, у нас нет никаких шансов.
А не нужно забывать, что с нами женщины и дети!
Мы должны сохранить спокойствие во чтобы то ни стало и стерпеть всякое оскорбление, какое бы они нам ни нанесли.
-- Но ведь перед нами пустыня! -- крикнула женщина, кормившая грудью ребенка.
-- До пустыни нам встретится еще несколько поселений, -- отвечал отец. -- В шестидесяти милях к югу лежит Фильмор.
Потом Холодный Ручей.
Еще через пятьдесят миль -- Бивер.
Потом Парован.
Оттуда двадцать миль до Седар-Сити.