-- Это не белые, -- пропищал я, косясь на мать, от которой опасался подзатыльника. -- Это мормоны!
В эту ночь с наступлением темноты трое из наших молодых людей ушли украдкой из лагеря.
Я видел, как они уходили.
Это были Вилли Эден, Эбель Милликен и Тимоти Грант.
-- Они идут в Седар-Сити за помощью, -- сказал отец матери.
Мать покачала головой.
-- Кругом нашего лагеря сколько угодно мормонов, -- отвечала она. -- Если они не хотят помочь -- а они и виду на это не подали, -- то и мормоны из Седар-Сити не помогут.
-- Но ведь есть же хорошие мормоны и плохие мормоны... -- начал отец.
-- Мы еще не видали хороших! -- отрезала мать.
Только утром я узнал о возвращении Эбеля Милликена и Тимоти Гранта.
Весь лагерь упал духом от их сообщений.
Эти трое прошли всего несколько миль, как их окликнули белые.
И как только Вилли Эден заговорил, объяснив, что они из отряда Фэнчера и направляются в Седар-Сити за помощью, его застрелили.
Милликен и Грант вернулись назад с этой вестью, и она убила последнюю надежду в сердцах нашего отряда.
За спинами индейцев прятались белые, и Рок, которого мы так долго боялись, теперь вплотную надвинулся на нас.
В утро второго дня, когда наши мужчины пошли за водой, в них стреляли.
Источник находился в ста шагах за нашим кругом, но путь к нему был во власти индейцев, теперь занимавших позицию на невысоком холме на востоке.
Прицел был отличный, ибо до холма было не больше двухсот пятидесяти футов.
Но индейцы были плохие стрелки -- наши люди вернулись с водой, не получив царапины.
Это утро прошло спокойно, если не считать случайных выстрелов в лагерь.
Мы расположились в большой яме, и так как мы давно привыкли к суровой жизни, то чувствовали себя довольно сносно.
Плохо было, разумеется, тем семьям, где были убитые или где надо было ходить за ранеными.
Я ухитрялся убегать от матери подальше, терзаемый ненасытным любопытством ко всему, что происходило, и очень многое видел.
Внутри корраля, к югу от большой ямы люди вырыли могилу и похоронили в ней семерых мужчин и двух женщин.
Громко кричала миссис Гастингс, потерявшая мужа и отца.
Она рыдала, стонала, и женщинам долго пришлось успокаивать ее.
На холме к востоку индейцы держали совет с большим шумом и криками.
Но, если не считать нескольких недавних выстрелов, они ничего не предпринимали против нас.
-- Что затевают эти проклятые? -- нетерпеливо спрашивал Лабан. -- Неужели они не могут решиться на чтонибудь и сделать, наконец, свое дело?
Жарко было в коррале в этот день!
Солнце сверкало на безоблачном небе, не чувствовалось ни малейшего ветерка.
Мужчины, залезшие с винтовками в окоп под повозки, находились в тени; но огромная яма, в которой собралось свыше сотни женщин и детей, ничем не была защищена от яркого солнца.
Тут же были и раненые, над которыми мы устроили навес из одеял.
В яме было душно и тесно, и я то и дело прокрадывался в окоп, с большим усердием исполняя поручения отца.
Мы сделали крупную оплошность, не включив в круг наших повозок и ручей.
Произошло это вследствие растерянности от первой атаки, когда мы не знали, скоро ли может последовать вторая.
А теперь уж было поздно.
Внутри корраля, к югу от могилы, мы вырыли отхожее место, а к северу от ямы, в центре, несколько человек по приказу отца начали рыть колодец.
Перед вечером этого дня -- это был второй день -- мы вновь увидели Ли.
Он шел пешком, пересекая по диагонали луг на северо-запад, на расстоянии выстрела от нас.
Отец взял у матери одну из простынь и, привязав ее к воловьим бодилам, связанным вместе, -- поднял ее.
Это был наш белый флаг.
Но Ли не обратил на него внимания и продолжал свой путь.
Лабан советовал подстрелить Ли, но отец остановил его, говоря, что белые, очевидно, еще не решили, как поступить с нами, и выстрел в Ли может побудить их принять какое-нибудь решение против нас.
-- Вот что, Джесс, -- сказал мне отец, оторвав кусок от простыни и прикрепив его к воловьему бодилу. -- Возьми это, пойди и попробуй заговорить с этим человеком.
Не рассказывай ему ничего о том, что с нами случилось!
Только попытайся уговорить его прийти и поговорить с нами!
Грудь моя раздувалась от гордости, но когда я собрался уходить, Джед Донгэм крикнул, что и он хочет идти со мной.
Джед был приблизительно моего возраста.
-- Донгэм, можно твоему мальчику пойти с Джессом? -- обратился мой отец к отцу Джеда. -- Двое лучше одного.