Джед предложил, чтобы я взял его руку, но я покачал головой.
-- Побежим! -- предложил я.
И в то же время, как мы бежали по песку, казалось, все индейские винтовки палили в нас.
Я несколько раньше Джеда добежал до родника, так что Джеду пришлось ждать, пока я наполню свои ведра.
-- Теперь беги! -- сказал он мне. И по тому, как неспешно он стал наполнять свои ведра, я понял, что он решил быть последним.
Я припал к земле и, выжидая, стал наблюдать облачко пыли, поднятое пулями.
В обратный путь мы двинулись рядышком и бегом.
-- Не так быстро, -- предостерег я его, -- а то прольешь половину воды!
Это задело его, и он чувствительно замедлил шаг.
На полпути я споткнулся и стремглав полетел наземь.
Пуля, ударившись прямо передо мной, засыпала мне глаза песком.
Минуту мне казалось, что меня подстрелили.
-- Нарочно сделал? -- насмешливо промолвил Джед, когда я поднялся на ноги.
Он все время стоял и ждал меня.
Я понял, в чем дело.
Он вообразил, что я упал нарочно, чтобы пролить воду и вернуться за новой!
Это соперничество между нами приобретало серьезный характер -- настолько серьезный, что я тотчас же подхватил его мысль и побежал обратно к роднику.
А Джед Донгэм, с полным презрением к пулям, взрывавшим песок вокруг него, стоял на открытом месте и ждал меня.
Вернулись мы рядышком, с почетом даже, на наш, мальчишеский, взгляд.
Но когда мы отдали воду, оказалось, что Джед принес только одно ведро.
Другое его ведерко у самого дна оказалось пронизанным пулей.
Мать прочитала мне длинную лекцию о непослушании.
После того, что я сделал, отец не позволил бы бить меня, и она это знала; ибо в то время, как она читала мне выговор, отец через плечо не переставал подмигивать.
Это он в первый раз подмигивал мне!
В яме меня и Джеда встретили как героев.
Женщины плакали и целовали нас, душили в объятиях.
Должен сознаться, мне это было приятно, хотя я, как и Джед, делал вид, что презираю все излияния.
Иеремия Гопкинс, с большой повязкой у кисти левой руки, объявил, что мы настоящее тесто, из которого делаются белые люди -- люди вроде Даниэля Буна, Кита Карсона и Дэви Крокета.
Это мне польстило больше всего.
Остаток этого дня я, кажется, занят был главным образом болью в левом глазу, вызванной песком, взметенным пулей.
Мать сказала, что глаз у меня затек кровью; и он действительно болел -- держал ли я его закрытым или открытым.
Я пробовал и так и этак.
В яме теперь стало спокойно, ибо все получили воду, хотя по-прежнему оставалась неразрешимой задача -- как добыть новую.
Кроме того, у нас почти истощились боевые припасы.
Тщательно обыскав все повозки, отец нашел лишь пять фунтов пороху.
Немного больше оставалось в пороховницах бойцов.
Я вспомнил о нападении накануне при заходе солнца и на этот раз предупредил его и залез в окоп до заката.
Я прикорнул рядом с Лабаном.
Он энергично жевал табак и не заметил меня.
Некоторое время я наблюдал его с опаской, боясь, что если он меня увидит, то отправит назад в яму.
Он полез для чего-то под колеса повозки, пожевал немного и потом осторожно сплюнул в маленькую ямку, которую сделал себе в песке.
-- Как делишки? -- спросил я его наконец.
-- Отлично, -- сказал он. -- Совсем великолепно, Джесс, когда можно пожевать табачку!
Во рту у меня так пересохло, что я не мог жевать от восхода до того, как ты принес воды.
Над холмом к северо-востоку, занятым белыми, показаласъ голова и плечи.
Лабан навел винтовку и целился добрую минуту.
Но потом покачал головой.
-- Полтораста футов.
Нет, не буду рисковать!
Я могу попасть, но могу и промахнуться, а твой па лют насчет пороху!