Я не спешу к поезду, и мне так чертовски удобно, что я предпочитаю, чтобы меня не тревожили.
Но они все-таки развязали меня, выкатили из вонючей куртки и оставили на полу инертной, беспомощной массой.
-- Не удивительно, что ему удобно! -- воскликнул капитан Джэми. -- Он ничего не чувствовал.
Ведь у него паралич!
-- Паралич твоей бабушке! -- зарычал смотритель. -- Поставь его на ноги -- и увидишь, он будет стоять!
Гетчинс и доктор вздыбили меня.
-- Теперь отпустите! -- скомандовал смотритель.
В тело, умиравшее на десять суток, жизнь не могла вернуться сразу; у меня подкосились колени, я зашатался и треснулся с размаху лбом о стену.
-- Видите! -- произнес капитан Джэми.
-- Актерство! -- возразил смотритель. -- От такого субъекта можно ждать какой угодно выходки!
-- Вы правы, смотритель, -- прошептал я с пола. -- Я это сделал нарочно.
Это было "актерское" падение.
Поднимите меня, и я повторю.
Обещаю вам великую потеху!
Не стану описывать мучений, причиняемых возобновленным кровообращением после куртки.
Мне это стало в привычку; но борозды, проведенные на моем лице этими муками, я унесу с собой на эшафот.
Меня наконец оставили в покое, и я пролежал остальную часть дня в полустолбняке.
Есть такая вещь как анестезия, вызванная болью, слишком чудовищною, чтобы ее можно было сносить.
Мне суждено было познать такую анестезию!
К вечеру я мог уже ползать по своей камере, но еще не в силах был встать на ноги.
Я выпил много воды; но только на следующий день я мог заставить себя поесть, и то исключительным напряжением воли.
Программа, начертанная для меня смотрителем Этертоном, заключалась в том, что мне дадут отдохнуть и восстановить силы в течение нескольких дней, а затем, если я не признаюсь, где спрятан динамит, опять зашнуруют на десять суток в "пеленки".
-- Мне жаль, что я причиняю вам столько беспокойства, смотритель, -- ответил я ему. -- Жаль, что я не умер в куртке и тем самым не избавил вас от хлопот.
Не думаю, чтобы в ту пору я весил хоть унцией больше девяноста фунтов.
Между тем за два года до этого, когда ворота Сан-Квэнтина впервые захлопнулись за мною, я весил сто шестьдесят пять фунтов.
Казалось невероятным, чтобы я мог потерять еще одну унцию весу -- и остаться в живых!
А между тем в последовавшие месяцы я терял в весе унцию за унцией, так что вес мой стал ближе к восьмидесяти фунтам, чем к девяноста.
Я знаю, что когда мне впоследствии удалось вырваться из одиночки и трахнуть по носу сторожа Серстона, я весил восемьдесят фунтов; это было перед тем, как меня отвели в СанРафаэль на суд, предварительно почистив и выбрив.
Некоторые удивляются, как люди могут ожесточаться душою.
Смотритель Этертон был жестокий человек.
Он ожесточал меня, а мое ожесточение действовало на него и ожесточало его еще больше.
И все же ему не удалось умертвить меня.
Понадобились законы штата Калифорнии, судья-вешатель и беспощадный губернатор, чтобы послать меня на виселицу за то, что я ударил кулаком тюремного сторожа.
Я не перестану утверждать, что у этого сторожа просто невероятно кровоточащий нос.
Я в ту пору был полуслепой, шатающийся скелет.
Иногда я даже сомневаюсь, действительно ли у него потекла кровь из носу.
Он-то, разумеется, клялся в этом у судейского стола.
Но я знаю, что тюремные сторожа способны на гораздо более серьезные лжесвидетельства.
Эду Моррелю не терпелось узнать, удался ли мне опыт; но когда он попытался заговорить со мной, его остановил Смит -- сторож, случайно оказавшийся на дежурстве при одиночках.
-- Все в порядке, Эд, -- простучал я ему. -- Вы с Джеком не шевелитесь, я вам все расскажу.
Смит не может помешать вам слушать, а мне говорить.
Они сделали худшее, на что только были способны, а я все еще жив!
-- Замолчи, Стэндинг, -- проревел мне Смит из коридора, в который выходили все камеры.
Смит был необычайно мрачный субъект, едва ли не самый жестокий и мстительный из всех наших сторожей.
Мы часто занимались тем, что строили догадки: жена ли его пилит, или он страдает хроническим несварением желудка?
Я продолжал выстукивать костяшками пальцев, и он наклонился к окошечку -- посмотреть, что я делаю.
-- Я сказал тебе, чтобы ты прекратил эту музыку! -- зарычал он.
-- Мне очень жаль, -- ласково ответил я. -- Но у меня род предчувствия, что я именно должен продолжать стук.
И... кхе... прости мне вопрос личного характера: что ты намерен предпринять в отношении меня?
-- Я... -- запальчиво начал он, но так и не докончил фразы, не зная, что сказать.