-- Ну? -- поощрял я его. -- Что именно, скажи!
-- Я позову сюда смотрителя, -- нерешительно проговорил он.
-- Позови, сделай милость.
Обворожительнейший джентльмен, что и говорить!
Блестящий пример облагораживающего влияния наших тюрем!
Приведи же его скорей.
Я хочу донести ему на тебя.
-- На меня?
-- Да, именно на тебя, -- продолжал я. -- Ты самым грубым образом, по своему мужицкому невежеству, мешаешь мне беседовать с другими гостями этого странноприимного дома.
И смотритель Этертон явился.
Двери отперли, и он ураганом влетел в мою камеру.
Но я ведь был в безопасности!
Худшее он уже сделал.
Я был вне его власти,
-- Я прекращу тебе паек! -- пригрозил он.
-- Сколько угодно, -- отвечал я. -- Я привык к этому.
Я не ел вот уже десять дней, и знаете, опять начинать есть -- очень нудное дело!
-- Ого, уже ты начинаешь грозить мне, а?
Голодовка, а?
-- Извините, -- с угрюмой вежливостью проговорил я. -- Предположение сделано вами, а не мною.
Попробуйте, будьте хоть раз последовательны!
Надеюсь, вы поверите, если я скажу вам, что мне труднее сносить вашу непоследовательность, чем все ваши пытки.
-- Ты перестанешь перестукиваться? -- спросил он.
-- Нет, простите, что огорчаю вас, но у меня так велика потребность перестукиваться, что...
-- Я сейчас же опять затяну тебя в куртку! -- оборвал он меня.
-- Сделайте одолжение!
Я влюблен в куртку!
Я жирею в куртке!
Посмотрите на эту руку! -- я засучил рукав и показал ему мышцу такую исхудавшую, что когда я напряг мускул, получилось что-то вроде шнурка. -- Бицепс дюжего кузнеца, не правда ли, смотритель?
Посмотрите на мою могучую грудь!
А мой живот -- да ведь я так растолстел, что вас привлекут к суду за перекармливание арестантов!
Будьте начеку, смотритель, не то налогоплательщики возьмутся за вас!
-- Ты перестанешь перестукиваться? -- заревел он.
-- Нет, благодарю за ваше милое участие!
По зрелом размышлении я решил, что буду продолжать перестукиваться!
С минуту он смотрел на меня, не находя слов, и, сознав свое полное бессилие, повернулся, чтобы уйти.
-- Один вопрос!
-- Какой? -- бросил он через плечо.
-- Что вы предполагаете сделать теперь?
На него напал такой припадок бешенства, что я до сих пор дивлюсь: как он не скончался от апоплексии?
После того, как смотритель ушел с позором, я час за часом выстукивал повесть своих приключений.
Но Моррель и Оппенгеймер получили возможность ответить мне только вечером, когда на дежурство пришел Пестролицый Джонс, по обычаю своему тотчас же задремавший.
-- Сны! -- простучал Оппенгеймер свое мнение.
"Да, -- подумал я, -- наши переживания действительно составляют материал наших снов".
-- В бытность ночным посыльным я однажды напился, -- продолжал Оппенгеймер. -- И должен сказать; тебе не угнаться за мной по части снов!
Я полагаю, так и поступают все романисты -- они напиваются, чтобы подстегнуть свое воображение.
Но Эд Моррель, странствовавший по тем же дорогам, что и я, хотя и с иными результатами, поверил мне.
Он сказал мне, что когда его тело умирало в куртке и он вырывался из тюрьмы, то всегда оставался тем же Эдом Моррелем.
Он никогда не переживал п р е ж н и х своих существований.
Когда его дух странствовал на воле, он всегда делал это в н а с т о я щ е м.