Он нам рассказал, что, как только он оказывался в состоянии покинуть свое тело и увидеть его "со стороны", лежащим в смирительной рубашке на полу камеры, он мог покидать тюрьму, отправляться в нынешний Сан-Франциско и видеть, что там делается.
Таким родом он дважды навестил свою мать и оба раза заставал ее спящей.
В этих духовных скитаниях, говорил Эд, он не имел власти над материальными предметами.
Он не мог, например, отворить или затворить дверь, сдвинуть какой-нибудь предмет, произвести шум или чем-нибудь проявить свое присутствие.
С другой стороны, материальные вещи не имели власти над ним.
Стены и двери не служили для него препятствием.
Реальной, действительной его сущностью был, как он думает, дух.
-- В бакалейной лавке на углу, около дома матери, переменились хозяева, -- рассказывал он нам. -- Я это узнал по новой вывеске.
После этого мне пришлось ждать шесть месяцев, пока я мог написать свое первое письмо; но первым делом я спросил мать об этой лавке.
И она ответила: да, хозяева другие!..
-- Ты читал эту вывеску? -- спросил Джек Оппенгеймер.
-- Разумеется, читал, -- отвечал Моррель, -- иначе как бы я узнал это?..
-- Отлично, -- продолжил неверующий Оппенгеймер. -- Ты легко можешь доказать нам!
Когда-нибудь, когда нам пришлют приличного сторожа, который даст нам посмотреть газету, ты устрой так, чтобы тебя запеленали в куртку, вылезь из своего тела и катай в старый Фриско!
Проберись на угол Третьей и Базарной улиц часа в два-три ночи, когда выпускают утренние газеты из машины.
Прочти последние новости.
Потом улепетывай обратно в Сан-Квэнтин, вернись раньше, чем пароходик с газетами переплывет залив, и расскажи мне, что ты прочел.
Утром мы попросим у сторожа газету.
И если в газете окажется то, что ты мне здесь расскажешь, -- ну, тогда я готов тебе поверить!
Это была дельная проверка.
Я не мог не согласиться с Оппенгеймером, что такое доказательство будет абсолютно убедительным.
Моррель ответил, что он готов все это проделать, но он так не любит процедуры оставления своего тела, что сделает это, лишь когда мучения в куртке станут слишком невыносимы.
-- Так они все увиливают, когда дело идет начистоту! -- саркастически заметил Оппенгеймер. -- Моя мать верила в духов.
Когда я был малым ребенком, она постоянно видела их, беседовала с ними, получала от них советы.
Но настоящего толку она никогда не могла от них добиться.
Духи не могли сказать ей, где бы старику разжиться работишкой, или как найти золотую россыпь, или угадать выигрышный номер в китайской лотерее.
Ни за какие коврижки.
А говорили они ей про то, что у старикова дяди был, мол, зоб, что дедушка его скончался от скоротечной чахотки или что мы переберемся на другую квартиру этак через четыре месяца -- предсказать это было чертовски легко, потому что мы меняли квартиру по меньшей мере шесть раз в год!
Я думаю, что, если бы Оппенгеймеру дать правильное образование, из него вышел бы второй Маринетти или Геккель.
Он крепко держался за неопровержимые факты, и логика его была несокрушима, хотя и несколько холодна.
"Ты п о к а ж и мне" -- такова была основная точка зрения, с которой он рассматривал вещи.
Веры у него не было ни на грош.
На это и указывал Моррель.
Неверие и мешало Оппенгеймеру добиться успеха с "малой" смертью в "пеленках".
Как видите, читатель, не все было безнадежно плохо в одиночном заключении!
При наличии таких трех умов, как наши, было чем занять время.
Возможно, что мы спасли таким образом друг друга от сумасшествия, хотя нужно заметить, что Оппенгеймер гнил в одиночке пять лет совершенно один, пока к нему присоединился Моррель, и все же сохранил здравый рассудок.
С другой стороны, не впадайте в противоположную ошибку -- не вообразите, будто наша жизнь в одиночке была необузданной оргией блаженных и радостных психологических изысканий...
Мы терпели разнообразные, частые и страшные муки.
Наши сторожа -- ваши палачи, гражданин, -- были настоящие звери.
Еду нам подавали гнилую, однообразную, непитательную.
Только люди с большой силой воли могли жить на таком скудном пайке!
Я знаю, что наши премированные коровы, свиньи и овцы на показательной университетской ферме в Дэвисе зачахли бы и издохли, получай они такой, плохо в научном смысле рассчитанный, паек, как мы.
Книг нам не давали.
Даже наши беседы посредством перестукивания были нарушением правил.
Внешний мир, по крайней мере для нас, не существовал.
Это скорее был мир привидений.
Оппенгеймер, например, ни разу в жизни не видел автомобиля или мотоцикла.
Новости лишь случайно просачивались к нам -- в виде туманных, страшно устарелых, ненастоящих каких-то вестей.
Оппенгеймер рассказывал мне, что о русско-японской войне он узнал лишь через два года после того, как она окончилась!