Два дня и две ночи мы погибали на этой скале, потому что не было возможности ни спуститься, ни подняться по ней.
На третье утро нас нашла рыбачья лодка.
Люди, сидевшие в ней, были одеты в грязные белые одеяния, и длинные волосы их были завязаны на макушке оригинальным узлом -- "брачным узлом", как я впоследствии узнал; впоследствии же я узнал, что за такой узел очень удобно хвататься одной рукой, в то время как другой рукой вы колотите туземца за неимением более удовлетворительных доводов.
Лодка направилась обратно в деревню за помощью, и понадобился почти целый день и усилия почти всех сельчан и их снасти, чтобы вызволить нас.
Это были бедные, жалкие люди, и пищу их трудно было переносить даже желудку ко всему привыкшего моряка.
Рис у них был бурый, как шоколад, наполовину с мякиной, в нем попадалась солома и не поддающаяся определению грязь, которая часто заставляла нас останавливаться в процессе жевания, залезать в рот большим и указательным пальцами и вытаскивать всякую дрянь.
Кроме того, они питались чем-то вроде проса и соленьями чрезвычайного разнообразия и остроты.
Жили они в глинобитных хижинах под соломенными крышами.
Под полом шли дымоходы, вытягивавшие кухонный дым и обогревавшие помещения для спанья.
Здесь мы лежали и отдыхали несколько дней, угощаясь их мягким и безвкусным табаком, который мы курили из крохотных трубок с чубуками длиной в ярд.
Они угощали нас еще теплым, кисловатым, похожим на молоко питьем, которое опьяняло только в огромных дозах.
Выпив много галлонов этого пойла, я опьянел и начал петь песни, по обычаю моряков всего земного шара.
Ободренные моим успехом, ко мне присоединились товарищи, и скоро мы все ревели истошным голосом, забыв о снежном буране, завывавшем снаружи, забыв о том, что нас выбросило на неведомый, заброшенный берег.
Старый Иоганнес Маартенс ревел, хохотал и хлопал себя по ляжкам, как и все прочие.
Гендрик Гамель, хладнокровный, уравновешенный голландец, брюнет с выпуклыми черными глазами, бесновался, как и все мы; как пьяный матрос, он бросал серебро, требуя все больше и больше молочного пойла.
Мы безобразно вели себя, но женщины продолжали носить нам напиток, и чуть не вся деревня собралась в избу смотреть на наши проделки...
Я полагаю, белый человек потому победно обошел весь земной шар, что ко всему относился с безрассудной беспечностью, -- побуждали же его к странствиям, разумеется, беспокойный дух и жажда наживы.
И вот капитан Иоганнес Маартенс, Гендрик Гамель и двенадцать матросов шумели и безобразничали в рыбачьем поселке под музыку зимнего шторма, свирепствовавшего в Желтом море.
Земля и люди Чо-Сена не произвели на нас приятного впечатления.
Если эти жалкие рыбаки -- образец здешних туземцев, то нетрудно понять, почему этих берегов не посещают мореплаватели.
Однако вскоре мы убедились, что не все туземцы таковы.
Деревушка лежала на внутреннем островке, и должно быть, ее вожди послали доложить о нас на материк, ибо в одно прекрасное утро у берега бросили якорь три больших двухмачтовых джонки с косыми парусами из рисовых циновок.
Когда лодки (сампаны) причалили к берегу, капитан Иоганнес Маартенс так и насторожился -- он опять увидел шелка!
Франтоватый кореец, весь в бледных шелках разных цветов, был окружен полудюжиной угодливых слуг, также разодетых в шелка.
Этот Кванг-Юнг-Джин, как оказалось впоследствии, был "янг-бан", или дворянин; он был также министром или губернатором округа или провинции.
Это значит, что он был назначен в эту провинцию и что он выколачивал в ней десятину, взяв налоги на откуп.
На берегу виднелась целая сотня солдат, отправившихся в деревню.
Они были вооружены трехзубыми острогами, копьями. секирами, а кое-кто кремневыми ружьями такого размера, что на каждое ружье требовалось два солдата: один нес и устанавливал треножник, на который клали дуло, а другой нес само ружье и зажигал порох в нем.
Как я узнал впоследствии, иногда ружье стреляло, иногда же нет. Все это зависело от капризов ружейной полки и состояния пороха.
Вот каким образом странствовал Кванг-Юнг-Джин.
Деревенские вожди боялись его и раболепствовали перед ним -- и не без оснований, как мы вскоре убедились.
Я выступил переводчиком, ибо уже знал несколько десятков корейских слов.
Он нахмурился и поманил меня в сторону.
Меня это не смутило.
Я был ростом не ниже его, тяжелее его на добрых тридцать фунтов, кожа у меня была белая, волосы золотистые.
Повернувшись ко мне спиной, он обратился к начальнику деревни, а его шесть шелковых спутников составили между нами цепь.
Покуда он вел беседу, пришли еще солдаты с джонок и принесли несколько дюймовых досок.
Эти доски имели около шести футов в длину и двух в ширину и до половины были расколоты по длине.
Посередине, но ближе к одному из концов, виднелось круглое отверстие, шире человеческой шеи.
Кванг-Юнг-Джин отдал какой-то приказ, несколько солдат приблизились к Тромпу, сидевшему на земле и облизывающему палец с ногтоедой.
Тромп был очень глупый, с медленными движениями матрос, и не успел он опомниться, как одна из досок, раскрывшись как ножницы, окружила его шею и захлопнулась.
Осознав свое положение, он заревел как бык и заметался так, что все бросились от него, чтобы он не задел их концами доски.
Вот где началась наша беда, ибо ясно было, что КвангЮнг-Джин намерен всех нас заковать в колодки.
Мы дрались голыми кулаками с сотнею солдат и с таким же количеством сельчан, а Кванг-Юнг-Джин стоял в стороне в своих шелках и смотрел на нас с царственным пренебрежением.
Тут-то я и снискал свое прозвище -- ЙиЙонг-Ик, Могучий.
Я дрался еще долго после того, как все мои спутники были побеждены и закованы в доски!
Кулаки у меня были твердые, как мозоли, и я не лишен был ни мускулов, ни воли для работы ими.
К своей радости, я скоро убедился, что корейцы понятия не имеют о кулачном бое.
Я их разбрасывал, как кегли.
Но я стремился добраться до Кванг-Юнг-Джина, и спасло его только вмешательство его спутников в тот момент, когда я кинулся на него.