Это были рыхлые твари, причем они набросились на меня скопом.
Я обратил их в кашу со всеми шелками.
Но их было так много!
Они заслонялись от моих ударов просто своей численностью -- задние толкали на меня передних.
И как же я их укладывал!
Под конец они валялись у меня ногами в три ряда друг на друге.
К этому времени экипаж всех трех джонок и почти все деревенские жители навалились на меня так, что я чуть не задохся.
Доску на меня надели очень скоро.
-- Боже великий, что же теперь? -- говорил Фандерфоот, мой товарищ матрос, когда его подтащили к джонке.
Мы сидели на открытой палубе, как связанные куры, когда он задал свой вопрос, и через мгновение, когда джонка покачнулась от бриза, мы покатились по палубе с нашими досками, ободрав кожу на шее.
А Кванг-ЮнгДжин с высокой кормы глядел на нас так, словно мы не существовали.
Много лет после этого я дразнил Фандерфоота:
"Что теперь, Фандерфоот?"
Бедняга!
В одну ночь он замерз на улицах Кейджо: его никто не хотел впустить в дом...
Нас привезли на материк и бросили в вонючую, кишевшую насекомыми тюрьму.
Так состоялось наше представление официальной власти Чо-Сена.
Но я за всех нас отомстил Кванг-Юнгу-Джину в те дни, когда дева Ом была благосклонна ко мне и власть находилась в моих руках.
В тюрьме мы валялись много ней.
Причину мы узнали впоследствии.
Кванг-Юнг-Джин отправил депешу в Кейджо, столицу Чо-Сена, с запросом императору относительно распоряжений на наш счет.
Тем временем мы играли роль зверинца.
С рассвета до ночи наши решетчатые окна осаждались туземцами, ибо они никогда не видели людей нашей расы.
Нашу публику составляла не одна чернь.
Знатные дамы, которых приносили в паланкинах кули, тоже хотели посмотреть "белых дьяволов, выброшенных морем", и, пока их прислужники отгоняли бичами простонародье, они подолгу и робко разглядывали нас.
Мы же плохо видели их, ибо лица их, по обычаю страны, были закрыты покрывалами.
Только танцовщицы, женщины из простонародья и старухи показывались на улице с открытыми лицами.
Я часто думал о том, что Кванг-Юнг-Джин, наверное, страдает несварением желудка и во время припадков срывает зло на нас.
Во всяком случае, без всякой причины, когда на него находил каприз, нас всех выводили на улицу перед тюрьмой и колотили палками под восторженные вопли толпы.
Азиат -- жестокий зверь, и зрелище человеческого страдания доставляет ему наслаждение.
Как бы то ни было, мы отдохнули душой, когда избиения прекратились.
Это было вызвано прибытием Кима.
Кима?
Все, что я могу сказать о нем, и лучшее, что могу сказать, -- это что он был самый белый человек, когдалибо мне попадавшийся в Чо-Сене.
Он был начальником отряда в тридцать человек, когда я встретил его; позднее он командовал дворцовой гвардией и в конце концов умер за деву Ом и за меня.
Словом, Ким был Ким!
Тотчас же но его прибытии с нашей шеи сняли колодки и нас поместили в лучшую гостиницу, какой могло похвастаться это местечко.
Мы все еще были арестантами, но арестантами почетными, охраняемыми стражей из пятидесяти конных солдат.
На следующий день мы уже находились в пути на Большой Императорской Дороге -- четырнадцать матросов ехали верхом на карликовых лошадях, которые водятся в Чо-Сене, по направлению к самой столице Кейджо.
Император, по словам Кима, выразил желание посмотреть невиданных "морских дьяволов".
Путешествие это продолжалось много дней и растянулось на добрую половину длины Чо-Сена с севера на юг.
При первой смене седел я пошел побродить и посмотреть, как кормят карликовых коней.
И то, что я увидел, заставило меня зареветь:
"Что теперь, Фандерфоот? " -- так, что сбежался весь народ.
Пропасть мне на этом месте, если лошадей не кормили бобовым супом, вдобавок горячим, и ничего другого во всю дорогу они не получали!
Таков был обычай страны.
Лошади были сущие карлики.
Побившись об заклад с Кимом, я поднял на плечо одну из них, несмотря на ее визг и брыканье, так что люди Кима, уже слышавшие о моем новом имени, тоже стали называть меня Йи-ЙонгИк -- Могучим.
Для корейца Ким был рослый мужчина -- корейцы вообще невысокая, коренастая раса, -- но, схватываясь с ним один на один, я неизменно клал его на лопатки.
Народ, раскрыв рот, глядел на борьбу и бормотал: