На огромном открытом пространстве перед дворцовой стеной возвышались колоссальные каменные собаки, больше смахивавшие на черепах.
Они сидели на массивных каменных пьедесталах вдвое выше человеческого роста.
Стены дворца были огромны и сложены из обтесанного камня.
Они были так толсты, что могли сопротивляться самым мощным пушкам в течение года.
Одни ворота были размерами с целый дворец и поднимались, как пагода, отступающими назад этажами, причем каждый этаж был покрыт черепичной кровлей.
Франтоватые гвардейцы стояли у входа.
Ким объяснил мне, что это "тигровые охотники" Пьенг-Янга, самые свирепые и страшные бойцы, какими обладал Чо-Сен.
Но довольно об этом.
Для полного описания императорского дворца не хватило бы и тысячи страниц.
Скажу только, что здесь мы увидели власть в ее материальном величии.
Только очень древняя, мощная цивилизация могла создать эти широкостенные, со многими фронтонами, царственные постройки.
Нас, матросов, повели не в зал для аудиенций, но -- как нам показалось -- в зал для пиршеств.
Пир приходил к концу, и собравшиеся находились в веселом расположении духа.
И какая же это была толпа!
Высокие сановники, принцессы крови, дворяне с мечами, бледные жрецы, загорелые воины высоких чинов, придворные дамы с открытыми лицами, накрашенные ки-санг (танцовщицы), отдыхавшие в этот момент от танцев, и дуэньи, поджидавшие женщин, евнухи, лакеи и дворцовые рабы -- целая гвардия!
Но все отошли от нас, когда император со свитой приблизился, чтобы поглядеть на нас.
Это был веселый монарх, особенно для азиата.
Летами он был старше сорока, с чистой, бледной кожей, никогда не знавшей загара, с брюшком и слабыми ногами.
Но когда-то это был мужчина хоть куда!
Об этом свидетельствовал его благородный лоб.
Глаза, однако, у него были гноящиеся, с тонкими веками, губы тряслись и кривились от постоянных излишеств, которым он предавался, -- эти излишества, как я впоследствии узнал, в значительной степени придумывались и поощрялись Юн-Саном, буддийским жрецом, о котором я ниже расскажу подробнее.
Мы, в наших матросских костюмах, представляли пеструю толпу, и пестрая толпа нас окружала.
Изумленные восклицания при виде нашей странной наружности сменились хохотом.
Ки-санг бросились к нам толпой, вертели нас во все стороны, нападая на каждого из нас по две и по три; водили нас по залу, как пляшущих медведей, и заставляли нас выделывать разные штуки.
Да, это было оскорбительно -- но что же мог сделать бедный матрос?
Что мог поделать старый Иоганнес Маартенс против целой гирлянды смеющихся девушек, обступивших его, дергавших его за нос, щипавших за руки, щекотавших под ребрами, так что он волей-неволей подпрыгивал?
Чтобы избавить нас от этой пытки, Ганс Амден, расчистив местечко, отхватил неуклюжий голландский танец, при виде которого придворные так и катились со смеху.
Все это оскорбляло и меня, которому Ким в течение многих дней был равноправным и славным товарищем.
Я оказал сопротивление смеющимся ки-санг.
Расставив ноги и скрестив руки на груди, я крепко уперся на месте; ни щекотанье, ни щипки не могли нарушить мою невозмутимость.
И меня оставили ради более легкой добычи.
-- Ради бога, дружище, произведи внушительное впечатление! -- пробормотал Гендрик Гамель, пробравшись ко мне и таща за собой трех ки-санг.
Неудивительно, что он бормотал, ибо всякий раз, как он раскрывал рот, в него напихивали сластей.
-- Избавь нас от этого безумия, -- умолял он, мотая головой во все стороны, чтобы увернуться от пальчиков, державших сласти. -- Мы должны соблюдать достоинство, -- понимаешь ты -- достоинство!
Иначе мы погибли.
Они превратят нас в ручных животных, в игрушки.
Когда мы им надоедим, они нас выбросят вон.
Ты действуешь правильно.
Держись!
Не сдавайся!
Требуй уважения, уважения ко всем нам... -- последние слова я едва мог разобрать, ибо к тому времени ки-санг совершенно забили его рот сластями.
Как и уже говорил, я был наделен и волей, и бесстрашием, и усиленно работал своими матросскими мозгами, ища выхода.
Дворцовый евнух, щекотавший мне перышком затылок, подал мне мысль.
Я уже обратил на себя внимание своей невозмутимостью и нечувствительностью к атакам ки-санг, так что многие возлагали теперь надежды на то, что евнух меня раздразнит.
Я не подавал знака, не делал движения, пока не соразмерил отделявшего нас расстояния.
И тогда с молниеносной быстротой, не повернув ни головы, ни туловища, а просто вытянув руку, я повалил его одним ударом руки наотмашь.
Тыльная часть моей руки пришлась по его щеке и челюсти.
Послышался треск, как от бруса, расколовшегося в шторм.
Евнух отлетел прочь и безжизненной кучей рухнул на пол шагах в десяти от меня.
Смех прекратился, послышались крики изумления, бормотанье и шепот: