"Йи-Йонг-Ик!"
Опять я скрестил руки и застыл в той же высокомерной позе.
Должно быть, во мне, Адаме Стрэнге, между прочим, сидела и душа актера.
И смотрите, что вышло!
Теперь я был самым выдающимся лицом в нашей компании.
Пренебрежительно, недрогнувшим взглядом я встречал устремленные на меня глаза и заставлял их отворачиваться, -- опускались или отворачивались все глаза, кроме одной пары.
Это были глаза молодой женщины, в которой по богатству наряда и по полдюжине женщин, толпившихся за ее спиной, я признал знаменитую придворную даму, и действительно, это была княжна, дева Ом, принцесса дома Мин.
Я сказал -- молодая?
Ей было столько же, сколько мне, -- тридцать лет; несмотря на свою зрелость и красоту, она была не замужем, как мне пришлось узнать.
Только она бесстрашно глядела в мои глаза, пока я сам не отвернулся в сторону.
Во взоре ее не было ни вызова, ни вражды -- одно только восхищение.
Мне не хотелось признать свое поражение перед маленькой женщиной, и глаза мои, отвернувшись в сторону, поднялись на униженную группу моих товарищей и осаждавших их ки-санг и дали мне необходимый предлог.
Я хлопнул в ладоши на азиатский манер, как хлопают, отдавая приказы.
-- Перестать! -- прогремел я на туземном языке, тоном, каким приказывают подчиненным.
О, у меня была громкая и грубая глотка, и я умел реветь так, что оглушал!
Я убежден, что такой громкий приказ никогда еще не потрясал священного воздуха императорского дворца...
Огромная палата остолбенела.
Женщины вздрогнули и прижались друг к другу, словно ища спасения.
Ки-санг оставили в покое матросов и с трусливым хихиканьем удалились прочь.
Только княжна Ом не шевельнулась и продолжала глядеть широко раскрытыми глазами в мои глаза, которые я вновь устремил на нее,
Наступило глубокое безмолвие, словно в ожидании приговора.
Множество глаз робко перебегали с императора на меня и с меня на императора.
У меня хватило благоразумия безмолвствовать и стоять, скрестив руки, в надменной и отчужденной позе.
-- Он говорит на нашем языке, -- промолвил наконец император. И я готов поклясться, что все вздохнули одним огромным вздохом облегчения.
-- Я родился уже зная этот язык, -- отвечал я, ухватившись своим матросским умишком за первую, невозможную соломинку, которая мне попалась. -- Я говорил на нем у груди своей матери.
Я был чудом в моем кругу!
Мудрецы приходили издалека видеть и слушать меня.
Но никто не знал слов, которые я произносил.
За долгие годы, протекшие с той поры, я многое позабыл, но теперь в Чо-Сене слова возвращаются ко мне, как давно забытые друзья.
Я, без сомнения, произвел впечатление.
Император проглотил слюну и долго кривил губы, пока промолвил:
-- Как ты это объясняешь?
-- Случайностью, -- отвечал я, продолжая следовать капризному пути своей выдумки. -- Боги рождения сделали оплошность и послали меня в далекий край, где меня вскормил чужой народ.
Я -- кореец и теперь наконец прибыл домой!
Послышались возбужденные перешептывания.
Император обратился к Киму.
-- Он всегда был таким, с нашей речью на устах, с первой минуты, как вышел из моря, -- солгал Ким, поддержав меня как добрый товарищ.
-- Принесите мне одежды янг-бана, как то подобает, -- перебил я его, -- и вы увидите! -- И когда меня повели, я обернулся к ки-санг и сказал:
-- Оставьте моих рабов в покое.
Они совершили длинное путешествие и устали.
Они мои верные рабы!
В другой комнате Ким помог мне переодеться, выслав вон лакеев, и наскоро дал мне необходимые инструкции.
Он так же мало знал, к чему я гну, как и я сам; но он был славный парень.
Забавное дело: когда я вернулся в толпу и начал говорить на корейском языке, который, как я утверждал, заржавел будто бы от долгого неупотребления, Гендрик Гамель и прочие, слишком тупые на изучение новых языков, не поняли ни одного слова, произносимого мной!
-- Во мне течет кровь дома Кориу! -- объявил я императору. -- Правившего в Сонгдо много лет тому назад, когда мой дом возник на развалинах Силлы!
Эту древнюю историю рассказал мне Ким в течение наших долгих странствий, и теперь он с трудом удерживался от смеха, слушая, как я с добросовестностью попугая повторял его сказки.
А это, -- продолжал я, когда император спросил меня о моих спутниках, -- это мои рабы -- все, за исключением этого старика, -- и я указал на Иоганнеса Маартенса, -- он сын вольноотпущенника. -- Я приказал приблизиться Гендрику Гамелю. -- Этот, -- продолжал я фантазировать, -- родился в доме моего отца от рабыни, родившейся там же.
Мы близки с ним.
Мы одного возраста, родились в один и тот же день, и в этот день отец подарил мне его!
Впоследствии, когда Гендрику Гамелю не терпелось узнать, о чем я разговаривал, и я рассказал ему обо всем, он немало корил меня и даже злился.