Иоганнеса Маартенса и его трех матросов выставили плевкам черни половины деревень и городов Чо-Сена, а потом зарыли в землю по самую шею на открытой площадке перед воротами дворца.
Им давали пить, чтобы тем сильнее хотелось есть: перед ними ставили и каждый час меняли дымящиеся вкусные яства.
Говорят, старый Иоганнес Маартенс жил дольше всех, испустив дух лишь через пятнадцать дней.
Кима медленно измучили палачи, отнимая кость за костью и сустав за суставом, и он не скоро умер.
Гамеля, в котором Чонг-Монг-Джу угадал моего наушника, казнили лопаткой -- быстро и ловко заколотили насмерть под восторженные вопли подонков Кейджо.
Юн-Сану дали умереть мужественной смертью.
Он играл в шахматы со своим тюремщиком, когда прибыл гонец от императора или, вернее, от Чонг-Монг-Джу, с чашей яду.
-- Погоди немного, -- проговорил Юн-Сан. -- Нельзя отрывать человека во время партии шахмат!
Я выпью, как только кончу партию! -- И, покуда гонец ждал, Юн-Сан окончил партию, выиграл ее, а потом осушил чашу.
Только азиат способен придумать настойчивую, неотвязную пожизненную месть.
Такую месть придумал ЧонгМонг-Джу для меня и княжны Ом.
Он не умертвил нас, даже не заключил в тюрьму.
Княжну Ом лишили ранга и всего имущества.
Повсюду в Чо-Сене, до последней деревушки, был обнародован и прибит императорский указ о том, что я происхожу из дома Кориу и никто не смеет убивать меня.
Дальше было объявлено, что семерых матросов, оставшихся в живых, также нельзя убивать.
Но им нельзя было оказывать и милосердия.
Они должны были сделаться отверженцами, нищими большой дороги.
И мы с княжной Ом тоже стали нищими большой дороги.
Последовало сорок долгих лет преследований. Ненависть Чонг-Монг-Джу к княжне Ом и ко мне была неумолима, как смерть.
На наше несчастье, судьба даровала ему долгую жизнь -- и нам также.
Я уже говорил, что княжна Ом была чудо, не женщина!
У меня нет более красноречивых слов, я могу только повторять эти слова.
Я слыхал, одна знатная дама как-то сказала своему возлюбленному:
"С тобой хоть шалаш и корка хлеба".
В сущности, это самое княжна Ом сказала мне.
Но мало того что сказала -- буквально исполнила! А сколько раз у нас не хватало даже корки и кровом нам служил свод небесный!
Все усилия, которые я прилагал к тому, чтобы избежать нищенства, уничтожал Чонг-Монг-Джу.
В Сонгдо я сделался дровоносом, и мы делили с княжной Ом лачугу, которая мало чем была лучше открытой дороги в зимнюю стужу.
Но Чонг-Монг-Джу разыскал меня и здесь, меня отдубасили, надели колодки на несколько дней и выгнали затем на дорогу.
Это было суровой зимой -- в эту зиму Фандерфоот замерз на улицах Кейджо.
В Пьенг-Янге я сделался водоносом. Этот древний город, стены которого стояли еще во времена царя Давида, считался своими жителями чем-то вроде челна, и рыть колодцы внутри его стен значило потопить город.
И потому каждый день тысячи кули с кувшинами на плечах брели к реке и обратно.
Я стал одним из них, но Чонг-МонгДжу разыскал меня. Меня избили и снова выгнали на дорогу.
И это повторялось каждый раз.
В далеком Виджу я сделался мясником: убивал собак публично перед своим ларьком, резал и вешал туши для продажи, дубил шкуры, распяливал их в грязи, которую месили прохожие своими ногами.
Но Чонг-Монг-Джу разыскал меня.
Я был помощником красильщика в Пионхане, золотоискателем на россыпях Канг-Вуна, канатным мастером в Чиксане.
Я плел соломенные шляпы в Подоке, собирал сено в Хвансай, а в Мазенно продался на рисовую плантацию и трудился, согнувшись в три погибели, на сырых полях, получая плату меньше последнего кули.
И не было такого места или времени, чтобы длинная рука ЧонгМонг-Джу не достала меня, не покарала и не швырнула нищим на дорогу!
Мы с княжной Ом после двухлетних поисков нашли однажды один-единственный корешок дикого горького женьшеня -- местные врачи так высоко ценят этот корень, что на выручку от одного этого корня мы с княжной Ом могли бы безбедно жить целый год.
И когда я стал продавать его, меня схватили, отняли корень, а потом избили и держали в колодках дольше обыкновенного.
Везде и повсюду бродячие члены многолюдного цеха разносчиков доносили обо мне, о всех моих делах и замыслах Чонг-Монг-Джу в Кейджо.
Со времени моего падения я только дважды встретился с Чонг-Монг-Джу лицом к лицу.
В первый раз это было во вьюжную зиму, ночью, на высоких горах Канг-Вуна.
За несколько медяков я купил себе и княжне Ом ночлег в самом грязном и холодном углу единственной комнаты гостиницы.
Мы только собрались было приступить к нашему скудному ужину из конских бобов и дикого чесноку, сваренного вместе с мясом быка, наверное, издыхавшего от старости, когда снаружи послышался звон бронзовых колокольчиков и топот копыт.
Дверь отворилась, и вошел Чонг-Монг-Джу, олицетворение благополучия и власти; он стал стряхивать снег со своих бесценных монгольских мехов.
Тотчас же очистили место для него и дюжины его спутников -- места было достаточно; но тут его взор упал на княжну Ом и меня.
-- Вон этих гадов, что в углу, -- вон отсюда! -- скомандовал он.
И его конюхи выгнали нас кнутами на дорогу в снег.