Мы были в нищенских лохмотьях, покрытых пылью, но все же я весело смеялся какой-то шутке княжны Ом, -- как на нас пала тень.
Это была тень от больших носилок Чонг-Монг-Джу, несомых восемью кули, с верховыми спереди и позади и пышной свитой по бокам.
Два императора, гражданская война, голод и дюжина дворцовых революций прошли и исчезли; а Чонг-МонгДжу остался и держал в своих руках власть над Кейджо.
В это весеннее утро на склонах Фузана ему было, вероятно, около восьмидесяти лет, когда он подал своей парализованной рукой знак остановить носилки, чтобы поглядеть на тех, кого он так долго истязал.
-- О, царь мой! -- пробормотала мне княжна Ом. Потом визгливо стала просить милостыню у Чонг-МонгДжу, сделав вид, что не узнает его.
Я понял ее мысль.
Не лелеяли ли мы ее все сорок лет?
И момент исполнения настал наконец.
Поэтому я сделал вид, что не узнал своего врага, и, напустив на себя вид впавшего в идиотизм старца, я пополз по пыли к его носилкам, с визгом прося милостыню.
Свита отогнала бы меня прочь, но Чонг-Монг-Джу остановил своих слуг дребезжащим голосом.
Он оперся на трясущийся локоть, а другой трясущейся рукой раздвинул занавески.
Его сморщенное старческое лицо исказилось гримасой восторга, когда он взглянул на нас.
-- О, мой царь, -- говорила княжна Ом, нищенски причитая; и я знал, что вся ее бесконечно испытанная любовь и вера в мой замысел были вложены в эти причитания.
И в это мгновение во мне поднялся багровый гнев.
Неудивительно, что я так и затрясся в усилиях овладеть собою.
К счастью, они приняли эту дрожь за старческую слабость.
Я протянул мою медную чашку для сбора милостыни, еще жалобнее завизжал и закрыл глаза, чтобы скрыть синий огонь, который, без сомнения, пылал в них, а тем временем рассчитывал расстояние и силу для своего прыжка.
И тут меня захлестнуло багровым пламенем.
Раздался треск занавесок и падающих шестов, раздались крики приближенных -- и мои пальцы сомкнулись на глотке Чонг-Монг-Джу!
Носилки опрокинулись, я перестал сознавать, что со мной, но пальцы мои не разжимались.
Среди подушек, шестов и занавесей первые удары телохранителей почти не чувствовались мной.
Но вскоре подоспели верховые, град ударов рукоятками бичей посыпался на мою голову, и множество рук схватили и терзали меня.
У меня кружилась голова, но я не потерял сознания и с чувством блаженства все крепче стискивал своими старыми пальцами тощую, морщинистую, старую шею, которую так долго искал.
Град ударов продолжал сыпаться на мою голову, и в мозгу моем быстро пронеслась мысль, что я похож на бульдога, сомкнувшего челюсти.
Чонг-Монг-Джу не ушел от меня, и я знаю, что он был мертв еще до наступления темноты, в которую наконец погрузился и я на склонах Фузана у Желтого моря.
ГЛАВА XVI
Смотритель Этертон, когда думает обо мне, то едва ли испытывает при этом чувство гордости.
Я показал ему, что такое дух, я укротил его моим собственным духом, неуязвимым, торжествующим, победившим все его попытки.
Вот я сижу в Фольсоме, в Коридоре Убийц, ожидая казни; смотритель Этертон все еще занимает свое положение и царит над Сан-Квэнтином и над всеми проклятыми душами, томящимися в его стенах; но в глубине души он знает, что я выше его.
Тщетно пытался смотритель Этертон сломить мой дух.
Без сомнения, были моменты, когда он обрадовался бы, если бы я умер в смирительной куртке.
Пытка продолжалась.
Как он мне сказал, и притом не раз, альтернатива оставалась все та же: динамит или "пеленки"!
Капитан Джэми поседел в тюремных ужасах, и все же наступил момент, когда он не выдержал нервного напряжения, которому я подвергал его и прочих палачей.
Он пришел в такое отчаяние, что осмелился прекословить смотрителю и объявил, что умывает руки в этом деле.
С этого дня и до конца моей пытки ноги его не было в моей одиночке.
Наступило время, когда и смотритель Этертон струсил, хотя все еще старался вырвать у меня признание, где я спрятал несуществующий динамит.
В конце концов его сильно смутил Джек Оппенгеймер.
Оппенгеймер был бесстрашный и прямодушный малый.
Он перенес весь ад тюрьмы и обладал такой силой воли, что никого из палачей не боялся.
Моррель выстукал мне подробный отчет об инциденте.
Я в эту пору лежал без сознания в смирительной рубашке.
-- Смотритель Этертон, -- говорил Оппенгеймер, -- ты откусил больше, чем можешь прожевать!
Убить одного Стэндинга мало.
Надо убить трех человек, ибо если ты убьешь его, то рано или поздно Моррель и я расскажем об этом, и то, что ты сделал, станет известно из конца в конец Калифорнии.
Ты выбирай: либо оставь в покое Стэндинга, либо убей нас всех троих.
Стэндинг тебя не боится, не боюсь тебя и я, не боится и Моррель.
Ты трусливая вонючка, и у тебя кишка тонка сделать грязное мясниково дело, которое ты задумал!
За это Оппенгеймер получил сто часов смирительной куртки, а когда его развязали, он плюнул в рожу смотрителю и получил еще сто часов подряд.
Когда его на этот раз развязали, смотритель благоразумно не показывался в одиночке.