-- Отлично, дружище.
Но кто вложил это в твою голову?
-- Адам Стрэнг.
-- Ни в какой степени!
Адам Стрэнг -- выдумка; ты это где-нибудь вычитал.
-- Никогда! -- клялся я. -- О Корее я только и читал, что в военных корреспонденциях во время японско-русской войны.
-- А ты помнишь все, что читал? -- спрашивал Оппенгеймер.
-- Нет.
-- Что-нибудь забыл?
-- Да, но...
-- Довольно, благодарю вас! -- перебил он на манер адвоката, который обрывает перекрестный допрос, выудив у свидетеля фатальное признание.
Не было возможности убедить Оппенгеймера в моей искренности!
Он настаивал, что я тут же все выдумываю, хотя восхищался моей манерой "продолжение следует"; в промежутках, когда я отдыхал от смирительной куртки, он постоянно просил меня рассказать ему еще несколько глав.
-- Ну, профессор, выкладывай свою дребедень, -- перебивал он метафизические беседы между мной и Моррелем, -- и расскажи еще что-нибудь о ки-санг и матросах!
Расскажи, кстати, что сталось с принцессой Ом, когда ее головорез супруг задушил старика скареда и издох!
Сколько раз говорил я, что форма погибает!
Я повторю это: форма погибает.
Материя не имеет памяти.
Только дух помнит. Вот как здесь, в тюремной камере, спустя столетия, все, что я знал о принцессе Ом и Чонг-МонгДжу, держалось в моей душе, от меня перешло в душу Джека Оппенгеймера, а от него вернулось ко мне на жаргоне Запада.
А теперь я сообщил все это вашей душе, мой читатель.
Попробуйте это выжечь из вашей души, вы не сможете!
Сколько вы ни будете жить, то, что я вам сказал, будет при вас.
Душа?
Только то и есть прочного, что душа!
Материя, вещество изменяются, кристаллизуются, плавятся, и формы не повторяются.
Формы разлагаются в вечное небытие, из которого нет возврата.
Форма есть видение, она проходит, как прошли физические формы принцессы Ом и Чонг-Монг-Джу.
Но память о них остается, всегда будет оставаться, покуда существует дух; а дух неразрушим.
-- Одно только ясно, -- заметил Оппенгеймер, выслушав мои рассказы о приключениях Адама Стрэнга, -- именно что ты больше шатался по китайским кабакам и притонам, чем полагается респектабельному профессору университета.
Зло заразительно, знаешь!
Я полагаю, это и привело тебя сюда!
Прежде чем вернуться к моим приключениям, я должен рассказать об одном замечательном инциденте, который произошел в одиночке.
Замечателен он в двух отношениях: во-первых, он показывает изумительные умственные способности этого бродяги Джека Оппенгеймера; а во-вторых -- доказывает действительность моих переживаний во время оцепенения "в пеленках".
-- Скажи, профессор, -- простучал мне как-то Оппенгеймер. -- Когда ты рассказываешь эту историю об Адаме Стрэнге, то я вспоминаю, что ты раз играл в шахматы с братом императора.
Похожи ли эти шахматы на наши?
Разумеется, мне пришлось ответить, что я не знаю, что я не помню деталей, когда возвращаюсь в свое нормальное состояние, и разумеется, он добродушно засмеялся, сказав, что я его морочу.
Но я отчетливо помнил, что в бытность Адамом Стрэнгом я часто играл в шахматы.
Беда была в том, что когда я приходил в себя в одиночке, то несущественные и случайные детали обычно испарялись из моей памяти.
Не нужно забывать, что удобства ради я собрал мои предшествовавшие и повторные переживания в смирительной рубашке в связные, последовательные рассказы.
Я никогда не знал заранее, куда унесут меня мои скитания во времени.
Например, я раз двадцать возвращался к Джессу Фэнчеру и кругу повозок на Горных Лугах.
За десять дней лежания в смирительной куртке я вновь и вновь возвращался к той или иной жизни. часто перепрыгивал через целый ряд жизней, которые переживал в другие моменты, вплоть до доисторических времен.
И вот я решил, когда вернусь в следующий раз из бытия Адама Стрэнга, то немедленно по возвращении ко мне сознания сосредоточусь на всех видениях и воспоминаниях об игре в шахматы.
И как назло, целый месяц мне пришлось терпеть насмешки Оппенгеймера, пока это случилось.
Но как только меня выпустили из смирительной куртки и кровообращение мое восстановилось, я тотчас же начал выстукивать свои сообщения.
Далее, я научил Оппенгеймера игре в шахматы, в которые Адам Стрэнг играл в Чо-Сене несколькими столетиями раньше.
Она отличалась от западной игры, но в основе своей была такая же и, должно быть, вела свое происхождение тоже из Индии.
Вместо наших шестидесяти четырех квадратов здесь был восемьдесят один квадрат.
У нас на стороне восемь пешек, у них было девять; и хотя перемещение фигур ограничено, но принцип их перемещения другой.
В игре Чо-Сена вместо наших шестнадцати фигур было двадцать, и располагались они тремя рядами, вместо двух.