Я в своей жизни изведал много тюремных ужасов, но кромешный ад дней, последовавших за описанными событиями, был хуже даже, чем то, что они собираются учинить надо мной в близком будущем.
Долговязый Билль Ходж, ко многому привыкший горец, должен был первым подвергнуться допросу.
Он вернулся через два часа -- вернее, его приволокли и бросили на каменный пол карцера.
Затем они избили Луиджи Полаццо из Сан-Франциско, американца первого поколения от родителей итальянцев, который глумился и издевался над ними и довел их до белого каления.
Не скоро удалось Долговязому Биллю побороть боль настолько, чтобы быть в состоянии произнести несколько связных слов.
-- Что с динамитом? -- спросил он. -- Кто знает чтонибудь о динамите?
Разумеется, никто не знал, -- а это был главный вопрос, поставленный ему мучителями.
Почти через два часа вернулся Луиджи Полаццо; но это был не он, это была какая-то развалина, бормотавшая что-то бредовое и не умевшая дать ответа на вопросы, гулко раздававшиеся в длинном коридоре карцеров, -- вопросы, которыми осыпали его люди, ждавшие своей очереди и нетерпеливо желавшие знать, что с ним сделали и какому допросу его подвергли.
В ближайшие сорок восемь часов Луиджи два раза водили на допрос.
После этого уже не человеком, а какимто бормочущим идиотом его отправили на житье в Аллею Беггауза.
У него крепкое телосложение, широкие плечи, широкие ноздри, крепкая грудь и чистая кровь; в Аллее Беггауза он еще долго будет бормотать околесицу после того, как я буду вздернут на веревку и избавлюсь таким образом навсегда от ужасов исправительных тюрем в Калифорнии.
Заключенных выводили из камер поодиночке, одного за другим, и приводили обратно какие-то развалины, обломки людей, бросая их, окровавленных, в темноту, где им предоставлялось сколько угодно рычать и выть.
И когда я лежал, прислушиваясь к стонам и воплям и к безумным фантазиям свихнувшихся от мучений людей, во мне смутно просыпались воспоминания, что где-то, когда-то и я сидел на высоком месте, свирепый и гордый, прислушиваясь к такому же хору стонов и воплей.
Впоследствии, как вы в свое время узнаете, я осознал это воспоминание и понял, что стоны и вопли исходили от рабов, прикованных к своим скамьям, и что я слушал их сверху, с кормы, в качестве воина-пассажира на галере Древнего Рима.
Я тогда плыл в Александрию начальником воинов, на пути в Иерусалим.
Но об этом я вам расскажу впоследствии... а покуда...
ГЛАВА IV
Покуда в темнице царил ужас, начавшийся вслед за открытием приготовлений к побегу.
И ни на секунду в эти вечные часы ожидания меня не оставляло сознание, что и мне придется последовать за этими каторжниками, претерпеть инквизиционные пытки, какие они претерпели, и вернуться обратно развалиной, которую бросят на каменный пол моей каменной, с чугунной дверью, темницы.
Вот они явились за мной.
Грубо и безжалостно, осыпая меня ударами и бранью, они увели меня -- и я очутился перед капитаном Джэми и смотрителем Этертоном, окруженными полдюжиной подкупленных на выколоченные налогами деньги зверей, носящих название сторожей и готовых исполнить любой приказ начальства.
Но их услуги не понадобились.
-- Садись! -- сказал мне смотритель Этертон, указав на огромный деревянный стул.
И вот я, избитый, окровавленный, не получивший глотка воды за долгую ночь и день, полумертвый от голода, от побоев, последовавших за пятью днями карцера и восемьюдесятью часами смирительной рубашки, подавленный сознанием бедственности человеческого удела, охваченный страхом, что со мной произойдет то же, что произошло с остальными, -- я, шатающийся обломок человека и бывший профессор агрономии, -- я отказался принять приглашение сесть.
Смотритель Этертон был крупный и очень сильный мужчина.
Рука его молниеносно упала на мое плечо.
В его руках я был соломинкой.
Он поднял меня с полу и швырнул на стул.
-- А теперь, -- промолвил он, пока я задыхался и душил в себе крики боли, -- расскажи мне всю правду, Стэндинг.
Выплюнь всю правду -- всю, как есть, иначе... ты знаешь, что с тобой будет!
-- Я ничего не знаю о том, что случилось... -- начал я.
Только это я и успел вымолвить.
С рычанием он бросился на меня одним скачком.
Опять он поднял меня в воздух и с треском обрушил на стул.
-- Не дури, Стэндинг! -- пригрозил он. -- Сознайся во всем.
Где динамит?
-- Я ничего не знаю ни о каком динамите, -- возражал я.
Я пережил в своей жизни самые разнообразные муки, но когда я о них размышляю сейчас, в покое моих последних дней, то убеждаюсь, что никакая пытка не сравнится с этой пыткой стулом, Своим телом я превратил стул в уродливую пародию мебели.
Принесли другой, но скоро и он оказался разломанным.
Приносили все новые стулья, и допрос о динамите продолжался все в той же неизменной форме.
Когда смотритель Этертон утомился, его сменил капитан Джэми, а затем сторож Моноган сменил капитана Джэми и тоже начал бросать меня на стул.
И все это время только и слышалось:
"Динамит! Динамит! Где динамит?.." А динамита никакого и не было.
Я под конец готов был отдать чуть не всю свою бессмертную душу за несколько фунтов динамита, которые мог бы показать.
Не смогу сказать, сколько стульев было разломано моим телом.
Я лишался чувств бесчисленное множество раз. Наконец все слилось в один сплошной кошмар.
Меня полунесли, полупихали, полутащили в мою темную камеру.
Здесь, очнувшись, я увидел шпика.
Это был бледный маленький арестант короткого срока, готовый на все за глоток водки.
Как только я узнал его, я подполз к решетке и крикнул на весь коридор: