Отчетливо врезались в мою детскую память события, немедленно последовавшие после моего рождения, и те, о которых мне рассказывал старый Лингорд.
Лингорд был слишком стар для работы, но Лингорд был врачом, могильщиком и повивальной бабкой пленников, связанных на открытой палубе.
Я родился в бурю, под соленой пеной сердитых волн.
Немного часов прошло после моего рождения, когда Тостиг Лодброг впервые заметил меня.
Ему принадлежал узкогрудый корабль и семь других узкогрудых кораблей, проделавших набег, увозивших награбленное и победивших бурю.
Тостига Лодброга звали также Муспеллем, что означает
"Пылающий", ибо он всегда пылал гневом.
Он был храбр и жесток, и его огромная грудь скрывала сердце, не знавшее пощады.
Еще не высох на нем пот сражения, как он, опершись на свою секиру, съел сердце Нгруна после битвы при Гасфарте.
В припадке безумного гнева он продал своего сына Гарульфа в рабство ютам.
Я помню, как он под прокопченными балками Бруннанбура требовал себе череп Гутлафа, чтобы пить из него вино.
Он не пил приправленного пряностями вина из другого кубка, кроме этого черепа Гутлафа.
И вот к нему, как только прошла буря, старый Лингорд принес меня по шатающейся палубе.
Прошло всего несколько часов с минуты моего рождения, и я был завернут в волчью шкуру, пропитанную морской солью.
Будучи рожден прежде времени, я был страшно мал.
-- Ого, карлик! -- вскрикнул Тостиг, оторвав от губ полуосушенный кувшин с медом, чтобы посмотреть на меня.
День был холодный, но он вынул меня из волчьей шкуры и, зажав мою ножку между большим и указательным пальцами, болтал мною в воздухе под холодным ветром.
-- Козявка! -- грохотал он. -- Креветка!
Морская вошь! -- И он начал стискивать меня своими огромными указательным и большим пальцами, из которых каждый, по утверждению Лингорда, был более толст, чем мои ноги.
Но тут его осенила другая капризная мысль.
-- Малец хочет пить!
Пусть напьется!
И он ткнул меня прямо головой в кувшин с медом.
Наверное, я утонул бы в этом напитке мужчин, -- я, не прикасавшийся к материнской груди за короткое время своей жизни, -- если бы не Лингорд.
Но когда Лингорд вытянул меня из кувшина, Тостиг Лодброг толкнул его в бешеном гневе.
Мы покатились по палубе, и огромные волкодавы, взятые в плен в бою с северными датчанами, бросились на нас.
-- Го, го! -- грохотал Тостиг Лодброг, в то время как собаки терзали меня в моей волчьей шкуре и старика.
Но Лингорд вскочил на ноги и спас меня, оставив в добычу собакам волчью шкуру.
Тостиг Лодброг выпил мед и уставился на меня; Лингорд не стал просить пощады, отлично зная, что пощады не будет.
-- Мальчик с пальчик! -- вымолвил наконец Тостиг. -- Клянусь Одином, женщины северных датчан дрянное племя.
Они рожают карликов, а не мужчин.
На кой черт эта дрянь?
Из него никогда не будет мужчины!
Послушай Лингорд, вырасти из него виночерпия для Бруннанбура.
И смотри, чтобы собаки как-нибудь не слопали его по ошибке, приняв за кусок со стола!
Я рос, не зная женского ухода.
Старый Лингорд был мне повивальной бабкой и нянькой, детской мне служили шаткие палубы, и убаюкивал меня топот людей в сражение или бурю.
Как я пережил дни младенчества, одному Богу известно!
Должно быть, я родился железным в те железные дни, ибо я выжил и опроверг предсказания Тостига насчет карлика!
Я быстро перерос все кубки и чаши, и Тостигу уже трудно было бы утопить меня в своем кувшине для меда.
А он очень любил эту забаву.
Он ее считал остроумной!
Первое, что рисуется в моих воспоминаниях, -- это острогрудый корабль Тостига Лодброга, его бойцы и зал для пиршеств в Бруннанбуре, в то время как наши суда лежали у берега замерзшего фиорда.
Меня сделали там виночерпием, и я помню себя ребенком, появляющимся с черепом Гутлафа, доверху налитым вином. Я подавал его Тостигу, который сидел на главном месте за столом, и голос его наполнял все здание до потолочных балок.
Они положительно были какие-то бесноватые, эти люди, но мне эта жизнь казалась нормальной, ибо я не знал другой.
Они быстро приходили в ярость и начинали драться.
Драки их носили жестокий характер; они и ели и пили, как звери; и я рос, как они.
Да и как оно могло быть иначе, раз я подавал вино пьяным крикунам и скальдам, воспевавшим Гиалля, и смелого Хогни, и золото Нифлунга, горланившим песни о том, как Гудрун отомстил Атли, дав ему поесть сердца своих и его детей!
О, я тоже знавал моменты гнева, воспитанный в этой школе!
Мне было всего восемь лет, когда я показал зубы на попойке хозяев Бруннанбура с ютами, которые приплыли в качестве друзей с Ярлом Агардом на его трех длинных кораблях.