Мне кажется, каждому дано небо по желанию его сердца!
Настоящая родина действительно за гробом.
Я не сомневаюсь в том, что мне еще придется покинуть наши пиршественные чертоги, сделать набег на твои солнечные и полные цветов берега и похитить тебя -- так похитили мою мать...
В промежутках я глядел на нее, а она глядела на меня, не отводя глаз.
Кровь так и кипела во мне.
Клянусь Одином, это была н а с т о я щ а я женщина!
Не знаю, что за этим последовало бы, ибо Пилат, прекративший свою беседу с Амбивием и с некоторого времени улыбавшийся, нарушил молчание.
-- Раввин, тевтобургский раввин! -- насмешливо проговорил он. -- Новый проповедник и новое учение пришли в Иерусалим!
Пойдут новые несогласия, мятежи и побиение пророка камнями!
Спаси нас боги, ведь это настоящий сумасшедший дом!
Лодброг! Не ожидал я этого от тебя!
Ты шумишь и кипятишься, как любой безумец в пустыне, о том, что с тобой будет после того, как ты умрешь.
Живи только одну жизнь зараз, Лодброг, это избавит тебя от хлопот!
-- Продолжай, Мириам, продолжай! -- восклицала жена Пилата.
Она вошла во время спора с крепко сжатыми руками, и у меня промелькнула мысль, что она уже отравлена религиозным безумием Иерусалима; во всяком случае, как я впоследствии узнал, она очень интересовалась религиозными вопросами.
Это была худощавая женщина, словно снедаемая лихорадкой.
Мне казалось, что если она поднимет ладони между мной и светом, так они окажутся прозрачными.
Она была очень добрая женщина, но страшно нервная и иногда просто бредила темными знамениями и приметами.
Ей даже бывали видения и слышались голоса.
Что касается меня, то у меня не хватило терпения выслушивать этот вздор.
Но она была хорошая женщина, и сердце у нее было не злое.
Я был отправлен с поручением к Тиверию и, к сожалению, очень мало видел Мириам.
По возвращении я узнал, что она уехала в Батанию ко двору Филиппа, где жила ее сестра.
Я опять попал в Иерусалим, и, хотя у меня, собственно, не было дел у Филиппа, человека слабого и покорного воле римлян, я съездил в Батанию, надеясь увидеть Мириам.
Потом мне пришлось поехать в Идумею.
Я ездил и в Сирию по приказу Сульпиция Квириния, который в качестве императорского легата хотел через меня получить из первых рук доклад о положении дел в Иерусалиме.
Так, постоянно путешествуя, я имел случай наблюдать многие странности евреев, помешанных на Боге.
Это была их особенность.
Они не довольствовались тем, чтобы оставлять эти дела своим священникам, но сами становились священниками и проповедовали, если находили слушателей.
А слушатели всегда находились в изобилии!
Они бросали свои дела, чтобы шататься по стране нищими, ссориться и спорить с раввинами и талмудистами в синагогах и на папертях храмов.
В Галилее, мало известном краю, жители которого слыли глупыми, я впервые пересек след человека, называемого Иисусом.
По-видимому, он был плотником, а после рыбаком, и его товарищи по рыбацкому ремеслу побросали свои невода и последовали за ним в его бродячей жизни.
Некоторые видели в нем пророка, но большинство утверждало, что он помешанный.
Мой жалкий конюх, претендовавший на обширные знания в Талмуде, посмеивался над Иисусом, величал его царем нищих, называя его учение эбионизмом -- по его словам, оно сводилось к тому, что только бедные наследуют царство небесное, богачи же и сильные мира сего будут вечно гореть в каком-то огненном озере.
Я заметил, что в этой стране каждый называл своего ближнего сумасшедшим.
И в самом деле, на мой взгляд, все они смахивали на помешанных.
Они изгоняли дьявола заклинаниями, исцеляли болезни наложением рук, без вреда для себя пили смертельные яды и играли с ядовитыми змеями или утверждали, что могут это делать.
Они уходили голодать в пустыню.
Но оттуда появлялись вновь, провозглашая новые учения, собирая вокруг себя толпы, образуя новые секты, которые в свою очередь раскалывались по вопросам учения еще на новые секты.
-- Клянусь Одином, -- сказал я раз Пилату, -- немного наших северных морозов и снега охладило бы им головы!
Тут слишком мягкий климат!
Вместо того чтобы строить кровли и охотиться за мясом, они вечно строят учения.
-- И меняют природу Бога, -- угрюмо подтвердил Пилат. -- К черту учения!
-- Так я и говорю, -- согласился я с ним. -- Если я выберусь из этой безумной страны с неповрежденным умом, то разрублю пополам всякого, кто посмеет спросить меня, что случится, после того как я умру!
В жизни я не видел таких смутьянов!
Все существующее под солнцем было для них либо священным, либо нечистым!
И эти люди, умевшие вести хитроумные споры, неспособны были понять римскую идею государства.
Все политическое было религией; все религиозное было политикой.
Таким образом, у каждого римского прокуратора хлопот были полны руки.