Я хотела бы своими собственными глазами увидеть столь замечательного человека!
Пилат нахмурил брови, и ясно было, что возбуждение его жены только усиливает его беспокойство.
-- Если хочешь увидеть его, обойди городские притоны, -- злобно усмехнулась Мириам. -- Ты застанешь его хлещущим вино в компании бездомных женщин.
Никогда еще в Иерусалиме не появлялось столь странного пророка!
-- Что ж тут дурного? -- спросил я, против воли становясь на сторону рыбака. -- Разве я не упивался вином и не проводил странных ночей во всех провинциях?
Мужчина есть мужчина, и повадки его всегда и везде мужские -- иначе я сам помешанный, что я отрицаю.
Мириам покачала головой.
-- Он не помешанный, много хуже: он опасен.
Его эбионизм опасен.
Он разрушит все установленное.
Он революционер.
Он готов уничтожить то немногое, что осталось нам от иудейского государства и храма.
Но Пилат возразил:
-- Он не политический деятель, я собрал о нем справки.
Он -- ясновидец.
В нем нет ни капли бунтарства.
Он даже признает налоги римлян.
-- Но я все же не понимаю, -- стояла на своем Мириам. -- У него нет революционных замыслов; революционером его делает исполнение его планов, если оно удастся.
Сомневаюсь, чтобы он сам предвидел последствия.
Но этот человек -- язва, и, как всякую язву, его нужно истребить!
-- Насколько я слышал, он добрый, простой человек, не имеющий в сердце зла, -- утверждал я.
Тут я рассказал ей об исцелении десяти прокаженных, чему я был свидетелем в Самарии, по пути в Иерихон,
Жена Пилата, как зачарованная, слушала мой рассказ.
До нашего слуха доносились отдельные вопли и крики собравшейся на улице толпы, и мы поняли, что солдаты очищают улицу.
-- И ты веришь в это чудо? -- спросил Пилат. -- Ты веришь, что в одно мгновение гнусные язвы оставили прокаженных?
-- Я видел их исцеленными, -- ответил я. -- Я последовал за ними, чтобы удостовериться.
На них не осталось проказы.
-- Видел ли ты их больными? До этого исцеления? -- настаивал Пилат.
Я покачал головой.
-- Мне только так рассказывали, -- согласился я. -- Когда я их видел впоследствии, все они имели вид людей, некогда бывших прокаженными.
Они находились в состоянии какого-то одурения.
Один, например, сидел на солнце, ощупывал свое тело и все глядел на гладкую кожу, словно не мог поверить глазам своим.
Когда я задал ему вопрос, он не мог ни ответить, ни смотреть на что-нибудь, кроме этой своей кожи.
Он был как ошалелый.
Он сидел на солнце и все глядел и глядел на себя!
Пилат презрительно улыбнулся, и я заметил, что на лице Мириам также показалась презрительная улыбка.
Но жена Пилата сидела как мертвая, еле дыша и широко раскрыв свои невидящие нас глаза.
Тут заговорил Амбивий.
-- Каиафа утверждает -- только вчера он говорил мне об этом, -- будто этот рыбак обещает низвести Бога на землю и создать здесь новое царство, которым будет править Бог...
-- И это конец римского владычества! -- вставил я.
-- Таким путем Каиафа и Ханан замышляют впутать Рим, -- объяснила Мириам. -- Но это неправда!
Это ложь, которую они выдумали.
Пилат кивнул головой и спросил:
-- Разве не имеется в ваших древних книгах пророчества, которое здешние священники могли бы применить к намерениям этого рыбака?
Мириам ответила утвердительно и привела цитату.
Я рассказываю этот случай в доказательство глубокого знакомства Пилата с народом, среди которого он с таким трудом поддерживал порядок.
-- Я слышала, -- продолжала Мириам, -- что Иисус предсказывает конец мира и начало Царствия Божия не здесь, а в небесах.
-- Мне об этом докладывали, -- заметил Пилат. -- Это верно.
Этот Иисус признает римские налоги.
Он утверждает, что Рим будет править, пока не кончится всякая власть вместе с концом мира.