-- Я не оберусь хлопот объясняться с Тиверием, если стану вмешиваться, -- был его ответ.
-- Что бы там ни было, -- заметила Мириам, -- тебе придется писать объяснения, и скоро: Иисус уже прибыл в Иерусалим, и с ним несколько его рыбаков.
Пилат не смог скрыть раздражения, вызванного этим известием.
-- Мне неинтересны его передвижения, -- объявил он. -- Надеюсь, что никогда не увижу его!
-- Поверь, что Ханан разыщет его для тебя, -- отвечала Мириам, -- и приведет к твоим воротам!
Пилат пожал плечами. На этом беседа закончилась.
Жена Пилата, озабоченная и взволнованная, позвала Мириам в свои внутренние покои, так что мне ничего не оставалось делать, как лечь в постель и заснуть под гул и жужжание города помешанных.
События быстро развивались.
За ночь атмосфера в городе еще больше накалилась.
В полдень, когда я поехал с полдюжиной моих людей, улицы были полны народа, и он расступался передо мной с большей неохотой, чем когда бы то ни было.
Если бы взгляды могли убивать, то я в этот день был бы погибший человек.
Они открыто плевали при виде меня, и отовсюду ко мне неслось ворчанье и крики.
Я был не столько предметом удивления, сколько ненависти, тем более, что на мне были латы римлянина.
Будь это в другом городе, я бы приказал моим людям разогнать ножнами этих ревущих фанатиков.
Но это был Иерусалим в жару лихорадки, это был народ, неспособный отделить идею государства от идеи Бога.
Саддукей Ханан хорошо сделал свое дело!
Что бы он и синедрион ни говорили о внутреннем положении, ясно было -- черни хорошо втолковали, что виной всему Рим.
Вдобавок я встретился с Мириам.
Она шла пешком в сопровождении одной только женщины.
В такое смутное время ей не следовало одеваться так, как подобало ее положению.
Через сестру она была родственницей Антипы, которого мало кто любил.
Поэтому она оделась очень скромно и закрыла лицо, чтобы сойти за женщину из народа.
Но от моих глаз она не могла скрыть своего стройного стана, своей осанки и походки, настолько непохожей на походку других женщин.
Мы могли даже обменяться несколькими торопливыми словами, ибо в то мгновение нам загородили дорогу и моих людей с лошадьми стеснили и затолкали.
Мириам укрылась в углу стены дома.
-- Что ж, они уже поймали рыбака? -- спросил я.
-- Нет, но он за городской стеной.
Он въехал в Иерусалим на осле, предшествуемый и сопровождаемый толпами, и некоторые глупцы приветствовали его царем израильским.
Это предлог, которым Ханан не замедлит припереть к стенке Пилата.
И хотя он еще не арестован, приговор ему уже написан.
Этот рыбак -- погибший человек!
-- Пилат не станет арестовывать его!
Мириам покачала головой.
-- Об этом позаботится Ханан!
Они приведут его в синедрион.
И приговор будет -- смерть.
Вероятно, его побьют камнями.
-- Но синедрион не имеет права казнить!
-- Иисус -- не римлянин! -- ответила она. -- Он иудей!
По законам Талмуда он подлежит смерти, ибо богохульно преступил закон.
Я продолжал качать головой.
-- Синедрион не имеет права.
-- Пилат желает, чтобы он присвоил себе это право.
-- Но ведь тут вопрос в законности, -- настаивал я. -- Ведь ты знаешь, как римляне придирчивы на этот счет!
-- В таком случае Ханан обойдет этот вопрос, -- улыбнулась она, -- заставит Пилата распять его.
И в том и в другом случае все пройдет гладко.
Нахлынувшая волна народа смяла наших коней и нас самих.
Какой-то фанатик упал, мой конь попятился и чуть не упал, топча его. Человек вскрикнул, и громкие угрозы по моему адресу превратились в сплошной рев.
Но я через плечо успел крикнуть Мириам:
-- Вы жестоки с человеком, который, по вашим же словам, никому не сделал зла!