-- Со мною шпик, товарищи, Игнатий Ирвин!
Держите язык за зубами!
Прозвучавший хор проклятий поколебал бы мужество и более храброго человека, чем Игнатий Ирвин.
Жалок он был в своем страхе, когда окружавшие его, истерзанные болью вечники, рыча, как звери, говорили, какие ужасы они ему готовят на предстоящие годы.
Существуй в действительности какая-нибудь тайна, присутствие сыщика в карцере заставило бы каторжников сдерживаться. Но так как все они поклялись говорить правду, то не стеснялись перед Игнатием Ирвиным.
Их больше всего озадачивал динамит, о котором они так же мало знали, как и я.
Они обращались ко мне, умоляли сказать, если я что-нибудь знаю о динамите, и спасти их от дальнейших бедствий.
И я мог им сказать только правду -- что я ничего не знаю ни о каком динамите.
Уводя сыщика, сторож проронил одну фразу, которая показала мне, как серьезно обстоит дело с динамитом.
Разумеется, я об этом передал товарищам, и в результате ни одно колесо не вертелось в этот день на тюремных станках.
Тысячи каторжников оставались запертыми в своих камерах, и ясно было, что ни одна из многочисленных тюремных фабрик не будет действовать до тех пор, пока не отыщется динамит, спрятанный кем-то в тюрьме.
Следствие продолжалось.
Каторжников по одному вытаскивали из камер и втаскивали обратно; как они передавали, смотритель Этертон и капитан Джэми, выбиваясь из сил, сменяли друг друга каждые два часа.
Пока один спал, другой вел допрос.
И спали они не раздеваясь, в той самой комнате, в которой один силач за другим лишались последних своих сил.
Час за часом во мраке темницы продолжалось безумие нашей пытки.
О, поверьте мне, повешение пустяк в сравнении с тем, как из живых людей выколачивают остатки жизни, -- а они все еще продолжают жить.
Я, как и все прочие, страдал от боли и жажды, но мои страдания отягощались еще сознанием страданий других.
Я уже два года считался в числе неисправимых, и мои нервы и мозг стали бесчувственны к страданию.
Но страшное зрелище -- надломленный силач!
Вокруг меня сорок силачей одновременно превратились в развалины.
Крики, мольбы о воде не прекращались ни на минуту, люди сходили с ума от воя, плача, бормотанья и безумного бреда.
Понимаете ли вы?
Наша правда, истинная правда, которую мы говорили, была нам уликой!
Раз сорок человек утверждали одно и то же с таким единодушием, смотритель Этертон и капитан Джэми могли заключить, что их свидетельство -- заученная ложь, которую каждый из сорока твердит, как попугай.
Перед властями их положение было столь же отчаянное, как и наше.
Как я впоследствии узнал, по телеграфу был созван комитет тюремных директоров, и в тюрьму прислали две роты государственной милиции.
Стояла зима, а морозы порой подносят сюрпризы даже в Калифорнии.
В карцерах не было одеял.
Представьте себе, как приятно лежать израненным телом на ледяных камнях!
В конце концов нам дали воды.
Глумясь и ругаясь, сторожа вбежали к нам, одетые в непромокаемые штаны пожарных, и стали окачивать нас из кишки час за часом, пока израненные тела не оказались вновь расшибленными ударами струй, пока мы не очутились по колено в воде, бурлившей вокруг нас и от которой мы теперь мучительно желали избавиться.
Не буду больше распространяться о том, что делалось в карцерах.
Скажу только мимоходом, что ни один из этих сорока вечников не пришел в свое прежнее состояние.
Луиджи Полаццо навсегда лишился рассудка.
Долговязый Билль Ходж медленно терял рассудок, и год спустя его тоже отправили на жительство в Аллею Беггауза.
За Ходжем и Полаццо последовали другие; иные, надломленные физически, пали жертвою тюремного туберкулеза.
Ровно четвертая часть этих сорока сошла в могилу в ближайшие шесть лет.
Когда, после пяти лет одиночного заключения, меня вывели из Сан-Квэнтина на суд, я увидел Скайселя Джека.
Видел я, собственно, мало, ибо после пяти лет, проведенных в потемках, я только жмурился да хлопал глазами, как летучая мышь. Но и то, что я увидел, заставило больно сжаться мое сердце.
Я встретил Скайселя Джека, когда шел через тюремный двор.
Волосы его были белы как снег.
Он преждевременно одряхлел, грудь его глубоко впала, равно как и щеки.
Руки болтались как парализованные, на ходу он шатался.
Его глаза тоже наполнились слезами, когда он узнал меня, ибо я представлял собою жалкий обломок того, что когда-то называлось человеком.
Я весил восемьдесят семь фунтов.
Волосы мои, с густой проседью, невероятно отросли за пять лет, так же, как борода и усы.
И я шатался на ходу, так что сторож поддерживал меня, когда я проходил залитый солнцем угол двора.
Но мы с Джеком Скайселем все же узнали друг друга.
Люди вроде Джека пользуются привилегиями даже в тюрьме, так что он позволил себе нарушить тюремные правила, обратившись ко мне надломленным, дрожащим голосом: