Это должно было совершиться.
Все шло хорошо.
Ясность Иисуса среди смятения и страданий стала моей ясностью.
У меня почти не появлялось мысли спасти его.
С другой стороны, я слишком много насмотрелся чудес в своей бурной, разнообразной жизни, чтобы на меня подействовало это чудо.
Я был невозмутим.
Мне нечего было сказать.
Не нужно было произносить приговор.
Я знал, что происходят вещи, превосходящие мое понимание, и что они должны совершиться.
Однако Пилат продолжал бороться.
Смятение усиливалось.
Вопли о крови гремели во дворе, и все требовали распятия.
Опять Пилат удалился в зал суда.
Его усилия превратить дело в фарс были тщетны, и он попытался сослаться на то, что не имеет права судить.
Иисус не был жителем Иерусалима, он родился подданным Антипы, и Пилат требовал отправки Иисуса к Антипе.
Но в это время смятение охватило весь город.
Наши войска перед дворцом были сметены уличными толпами.
Начался мятеж, который в мгновенье ока мог превратиться в гражданскую войну и революцию.
Мои двадцать легионеров стояли наготове.
Они так же мало любили фанатичных иудеев, как я, и с удовольствием послушались бы моего приказа очистить двор Пилата обнаженной сталью.
И когда Пилат снова вышел, то слов, которыми он требовал передачи суда Антипе, не было слышно, ибо толпа теперь ревела, что Пилат изменник, что если он отпустит рыбака на свободу, то он не друг Тиверию!
Прямо передо мною, когда я прислонился к стене, бородатый, шелудивый, длинноволосый фанатик то и дело подпрыгивал и не переставая вопил:
"Тиверий император! Нет царя!
Тиверий император! Нет царя!"
Я потерял терпение.
Крик этого человека оскорблял меня.
Подавшись в сторону, как бы случайно, я наступил своей ногой на его ногу и страшно придавил ее.
Безумец, казалось, ничего не заметил.
Он слишком обезумел, чтобы чувствовать боль.
"Тиверий император! Нет царя!" -- продолжал он кричать.
Я видел, что Пилат заколебался.
Пилат -- римский наместник -- в настоящий момент был человеком с человеческим гневом против жалких тварей, требовавших крови такого простого и кроткого, мужественного и доброго человека, как этот Иисус.
Он остановил на мне взгляд, словно собирался подать мне знак открыть военные действия; и я чуть-чуть подался вперед, освободив из-под своей ноги раздавленную ногу соседа.
Я готов был исполнить это полувысказанное желание Пилата и кровавым натиском очистить двор от ревевшей в нем гнусной черни.
Меня остановила не нерешительность Пилата.
Остановил и меня, и Пилата -- Иисус!
Иисус посмотрел на меня.
Он приказал мне!
Говорю вам, этот бродячий рыбак, этот странствующий проповедник из Галилеи, повелевал мною!
Он ни слова не произнес, но приказ его был так же грозен и безошибочен, как трубный глас.
И я остановил свою ногу и удержал свою руку, ибо кто я был такой, чтобы остановиться на пути столь величественно ясному и уверенному в себе человеку, как он?
И я почувствовал все его обаяние, все, что в нем очаровало Мириам, и жену Пилата, и, наконец, самого Пилата.
Остальное вам известно.
Пилат умыл свои руки в знак того, что он неповинен в крови Иисуса, и мятежники приняли его кровь на свою голову.
Пилат отдал приказ к распятию.
Толпа была удовлетворена, а за толпой потирали руки Каиафа, Ханан и синедрион.
Не Пилат, не Тиверий, не римские солдаты распяли Христа.
Это сделали духовные правители и духовные политиканы Иерусалима.
Я это видел!
Я это знаю!