Наперекор своим собственным интересам, Пилат спас бы Иисуса, как и я спас бы его, если бы сам Иисус не пожелал, чтобы его не спасали.
И Пилат в последний раз насмеялся над этим ненавидимым им народом.
На кресте Иисуса он прибил надпись на еврейском, греческом и латинском языках:
"Царь Иудейский".
Тщетно ворчали священники.
Под этим именно предлогом они вырвали согласие у Пилата, и тем же предлогом воспользовался Пилат, чтобы выразить презрение к иудейскому народу.
Пилат предал смертной казни абстракцию, никогда не существовавшую в действительности.
Эта абстракция была ложью и выдумкой, созданной священниками.
Ни священники, ни Пилат не верили в нее.
Иисус отрицал ее.
Абстракция эта была --
"Царь Иудейский".
Буря во дворе улеглась.
Безумие погасло.
Революция была предотвращена.
Священники были довольны, толпа удовлетворена, а мы с Пилатом негодовали и чувствовали себя усталыми после всего этого дела.
Однако же и меня, и его ждала другая буря.
Прежде чем увели Иисуса, одна из женщин Мириам позвала меня к ней.
-- О, Лодброг, я слышала, -- такими словами встретила меня Мириам.
Мы были одни, она прижалась ко мне, ища приюта и силы в моих объятиях. -- Пилат сдался.
Он собирается распять его.
Но есть еще время.
Твои воины наготове.
Поспеши с ними.
При нем находятся только центурион и горсточка солдат.
Они еще не вышли.
Как только они выйдут, следуй за ними.
Они не должны дойти до Голгофы!
Но ты дай им выбраться за городские стены.
Затем отмени приказ.
Возьми с собой лишнего коня для него.
Остальное будет легко.
Уезжай вместе с ним в Сирию или в Идумею -- куда-нибудь, лишь бы спасти его!
Она обвила мою шею своими руками и соблазнительно близко придвинула к моему свое запрокинутое лицо, и в ее расширенных глазах я читал великое обещание.
Неудивительно, что я не сразу нашелся ответить.
В это мгновение только одна мысль сверлила в моем мозгу.
После всей непостижимой драмы, разыгравшейся на моих глазах, вот что на меня обрушилось.
Я понимал ее хорошо.
Дело было яснее ясного.
Великая женщина будет моею... если я изменю Риму!
Ибо Пилат был наместник, приказ его был отдан; а его голос был голос Рима.
Я уже говорил, что в конце концов Мириам и меня погубила ее женственность, ее непередаваемая женственность.
Она всегда была так рассудительна, так проницательна, так уверена в себе и во мне, что я забыл или, вернее, еще раз усвоил себе вечный урок, что женщина всегда женщина, что в великие, решительные минуты женщина не рассуждает, а чувствует; что последнее святилище и самое сокровенное побуждение к поступкам лежат не в голове женщины, а в ее сердце.
Мириам не поняла моего молчания; тело ее слегка подалось в моих объятиях, и она добавила, как бы вспомнив:
-- Возьми двух запасных коней, Лодброг.
Я поеду на другом с тобою... с тобою на край света, куда бы ты ни поехал!
Это была царская взятка! И за нее от меня требовали гнусного, презренного поступка.
Но я продолжал молчать.
Не то чтобы я находился в смятении или сомнении.
Я просто ощутил великую печаль, великую внезапную печаль, ибо сознавал, что держу в своих объятиях ту, которую больше никогда не буду держать.