Ныне в Иерусалиме только один человек может спасти его, -- продолжала она, -- этот человек ты, Лодброг!
И так как я все еще не отвечал, она тряхнула меня, словно желая вывести из отупения.
Она так тряхнула меня, что мои доспехи загремели.
-- Да говори же, Лодброг, говори! -- приказала она. -- Ты силен и бесстрашен.
Ты насквозь мужчина.
Я знаю, ты презираешь гадов, желающих погубить его.
Скажи только слово -- и дело будет сделано, и я буду любить тебя всегда, буду любить за это дело!
-- Я римлянин, -- медленно проговорил я, хорошо сознавая, что эти слова отнимают ее у меня навсегда.
-- Ты раб Тиверия, ищейка Рима, -- вспылила она, -- но ты ничем не обязан Риму, ибо ты не римлянин.
Вы, желтые гиганты севера, -- не римляне!
-- Римляне -- старшие братья северных юнцов, -- ответил я. -- Я ношу доспехи и ем хлеб Рима. -- И я тихо добавил: -- Да зачем столько гнева и шума из-за одной человеческой жизни?
Все люди должны умереть.
Умереть так просто, так легко!
Сегодня или через сто лет -- не все ли равно?
В конце концов всех нас ждет это.
Она так и затрепетала в моих объятиях.
-- Ты не понимаешь, Лодброг!
Это не простой человек.
Я говорю тебе, этот человек выше людей -- это живой Бог не людей, но над людьми!
Я прижал ее к себе, сознавая, что отказываюсь от этой прелестной женщины, и промолвил:
-- Мы с тобою женщина и мужчина.
Жизни наши от мира сего.
А от всех потусторонних миров -- одно безумие.
Пусть же эти безумные мечтатели идут путем своих грез.
Не отказывай им в том, чего они желают паче всего, паче мяса и вина, паче песен и битв, даже паче женской любви.
Не отказывай им в вожделении их сердца, влекущего их сквозь тьму могилы к грезам о жизни за этим миром.
Пусть они идут.
А мы с тобой останемся здесь для всей сладости, которую мы открыли друг в друге.
Скоро наступит тьма, и ты уйдешь к своим солнечным берегам, полным цветов, а я уйду к шумному столу Валгаллы!
-- Нет, нет! -- воскликнула она, вырываясь. -- Ты не понимаешь.
Все величие, вся доброта, все божество в этом человеке, -- больше, чем человеке... И ему умереть такой позорной смертью?
Только рабы и воры так умирают!
Он не раб и не вор!
Он бессмертен!
Он Бог!
Истинно говорю тебе, он -- Бог!
-- Ты говоришь, что он бессмертен? -- отвечал я. -- Значит, если он нынче умрет на Голгофе, то во времени это не сократит его бессмертия на ширину волоска.
Ты говоришь, что он Бог?
Боги не могут умереть.
Судя по всему, что я о них слышал, несомненно, что боги не умирают!
-- О! -- воскликнула она. -- Ты не хочешь понять!
Ты просто исполинский кусок мяса!
-- Не говорят разве, что это событие было предсказано встарь? -- спросил я, ибо от евреев я уже научился тому, что считал их тонкостью ума.
-- Да, да, -- подтвердила она пророчество о Мессии. -- Он -- Мессия!
-- Кто же я в таком случае, чтобы опровергать пророков? -- спросил я. -- Превращать Мессию в лже-Мессию?
Разве пророчества твоего народа так нетверды, что я, глупый иноземец, желтый северянин в римских доспехах, могу опровергнуть пророчество и сделать так, чтобы не исполнилось то самое, чего хотели боги и что предсказано мудрецами?
-- Ты не понимаешь! -- твердила она.
-- Слишком хорошо понимаю! -- отвечал я. -- Разве я больше этих богов, чтобы перечить их воле?
В таком случае боги -- пустое, боги -- игрушки людей!
Я -- человек.