О, эти странствия по длинной цепи существований!
Долгие периоды тьмы, постепенно увеличивающие облачка света и порхания моих "я" в снопах сияния.
Я много раздумывал об отношении этих других "я" ко мне и об отношении всего моего опыта к современному учению об эволюции.
Поистине можно сказать, что мой опыт находится в полном согласии с нашими выводами об эволюции.
Как человек, я -- организм, способный к развитию.
Я начался не тогда, когда родился, и не тогда, когда был зачат.
Я рос, развиваясь, на протяжении бесчисленных мириад тысячелетий.
Все опыты всех этих жизней и бесчисленное множество других жизней пошли на созидание душевного и духовного содержания моего "я".
Вы понимаете?
Они составляют мое содержание.
Материя не помнит, ибо дух есть память.
Я -- дух, составленный из воспоминаний о моих бесчисленных воплощениях.
Откуда взялся во мне, Дэрреле Стэндинге, багровый гнев, испортивший мне жизнь и бросивший меня в камеру осужденных?
Конечно, он не тогда появился, не тогда был создан, когда был зачат младенец, которому суждено было стать Дэррелем Стэндингом.
Этот древний багровый гнев много старее моей матери, много древнее древнейшей и первой праматери людей.
Моя мать, зачиная меня, не создавала присущего мне пылкого бесстрашия.
И все матери за все время развития человечества не создали страха или бесстрашия в мужчинах.
Страх и бесстрашие, любовь, ненависть, гнев -- все эмоции, развиваясь задолго до первых людей, стали содержанием того, чему суждено было сделаться человеком.
Я весь в моем прошлом.
Все мои предыдущие "я" отражаются во мне своими голосами, отголосками, побуждениями.
За каждым моим способом действовать, за пылом страсти, за искрой мысли кроются тень и отзвук длинного ряда других "я", предшествовавших мне и составивших меня.
Материал жизни пластичен, -- и в то же время этот материал никогда не забывает.
Придавайте ему какую угодно форму -- старое воспоминание останется!
Все виды лошадей, от огромных першеронов до карликовых шотландских пони, развились из первых диких лошадей, прирученных первобытным человеком.
И все же до сего дня человеку не удалось уничтожить в лошади привычку лягаться.
А я, составленный из этих первых укротителей лошадей, не могу уничтожить в себе их багровый гнев.
Я -- человек, рожденный женщиной.
Дни мои сочтены, но сущность моя неразрушима.
Я был женщиной, рожденной от женщины.
Я был женщиной и рождал детей.
И я опять буду рожден.
Бесчисленное множество раз я буду рождаться, а окружающие меня олухи воображают, будто, свернув мне шею веревкой, они могут прекратить мое существование!
Да, меня повесят... скоро.
Теперь конец июля.
Через некоторое время они попытаются обмануть меня.
Они поведут меня из этой одиночки в баню, согласно установленному в тюрьме обычаю еженедельно водить в баню.
Но обратно в камеру не приведут.
Меня переоденут в свежее платье и отведут в камеру смертников.
Там они приставят ко мне особую стражу.
Днем и ночью, во сне и в бодрственном состоянии я буду находиться под надзором.
Мне не позволят укрываться одеялом с головой, чтобы я не надул государство, удушив себя сам.
Я непрерывно буду находиться под действием яркого света.
И, уже окончательно измотав меня, в одно прекрасное утро они выведут меня в рубашке без ворота и сбросят с табуретки.
О, я знаю!
Веревка, при помощи которой они это сделают, будет хорошо вытянута.
Уже не первый месяц вешатель Фольсомской тюрьмы растягивает ее тяжелыми гирями, чтобы вымотать из нее всякую упругость.
Да, меня сбросят на длинной веревке.
У них имеются хитроумные таблицы вроде таблиц процентов, показывающие длину падения соответственно весу жертвы.
Я страшно истощен, и им придется сбросить меня вниз, чтобы сломать мне позвоночник.
Затем присутствующие снимут свои шляпы, и когда я закачаюсь, доктор приложит ухо к моей груди, чтобы считать мои замирающие сердцебиения, и наконец объявит, что я мертв.