Это забавно!
Как смешна претензия этих жалких червячков, полагающих, будто они могут убить меня!
Я не могу умереть.
Я бессмертен, как бессмертны и они; разница лишь в том, что я это знаю, а они не знают.
Ба!
Я сам был некогда вешателем или, вернее сказать, палачом.
Я очень хорошо помню это.
Я работал мечом, не веревкой.
Меч -- более мужественный способ, хотя все способы одинаково недействительны.
Разве можно заколоть дух сталью или задушить веревкой?
ГЛАВА XIX
Наряду с Оппенгеймером и Моррелем, которые гнили со мною в эти черные годы, я считался самым опасным узником Сан-Квэнтина, с другой стороны, меня считали самым упрямым -- упрямее даже Оппенгеймера и Морреля.
Под упрямством я подразумеваю выносливость.
Ужасны были попытки сломить физически и духовно моих товарищей, но еще страшнее были попытки сломить меня.
Ибо я все вынес!
Динамит или "крышка" -- таков был ультиматум смотрителя Этертона.
А в конце не вышло ни того, ни другого.
Я не мог показать динамита, а смотритель Этертон не мог добиться "крышки".
И случилось это не потому, что было выносливо мое тело, а потому, что вынослив был мой дух.
И потому еще, что в прежних существованиях мой дух был закален, как сталь, жесткими, как сталь, переживаниями.
Одно такое переживание долго было для меня каким-то кошмаром.
Оно не имело ни начала, ни конца.
Неизменно я видел себя на скалистом, размытом бурунами островке, до того низком, что в бурю соленая пена долетала до самых высоких мест островка.
Часто и помногу шли дожди.
Я жил в пещере и отчаянно страдал, ибо не имел огня и питался сырым мясом.
Я страдал непрерывно.
Это была середина какого-то переживания, к которому я не мог найти нити.
И так как, погружаясь в "малую смерть", я не имел власти направлять мои скитания, то часто я видел себя переживающим именно этот отвратительный эпизод.
Единственными счастливыми моими минутами были те, когда светило солнце, -- тогда я грелся на камнях и у меня прекращался тот почти непрерывный озноб, от которого я жестоко страдал.
Единственным моим развлечением было весло и складной нож.
Над этим веслом я провел много времени, вырезая на нем крохотные буквы, и делал зарубки в конце каждой недели.
Много было этих зарубок!
Я оттачивал нож на плоском камне, и никогда ни один парикмахер не дрожал так над своей любимой бритвой, как я дрожал над этим ножом.
Ни один скряга не ценил так своего сокровища, как я ценил свой нож.
Он был для меня дорог, как самая жизнь.
В сущности, в нем и была вся моя жизнь.
Путем повторных усилий мне удалось восстановить повесть, вырезанную на этом весле.
Вначале расшифровать удавалось очень мало; потом это стало легче, и я начал соединять в одно разрозненные обрывки.
В конце концов я разобрал все.
Вот что на нем значилось:
"Осведомляю лицо, в руки которого может попасть это весло, что Даниэль Фосс, уроженец Эльктона в Мериленде, одном из Соединенных Штатов Аме рики, отплывший из порта Филадельфии в 1809 году на бриге "Негосиатор", с назначением к островам Дружбы, был выброшен в феврале следующего года на этот пустынный остров, где он построил хижину и жил много лет, питаясь тюленями. Он -- послед ний, оставшийся в живых из экипажа означенного брига, который наткнулся на ледяной остров и за тонул 25 ноября 1809 года".
Вот эта повесть.
Благодаря ей я многое узнал о себе.
Одного только пункта я, к моей досаде, никак не мог выяснить.
Находится ли этот остров в южной части Тихого океана или в южной части Атлантики?
Я недостаточно знаком с путями парусных судов, чтобы сказать с уверенностью, должен ли был плыть бриг "Негосиатор" на острова Дружбы мимо мыса Доброй Надежды или мимо мыса Горна.
Сознаюсь в своем невежестве: только после того, как меня посадили в Фольсом, я узнал, в каком океане находятся острова Дружбы.
Убийца-японец, о котором я уже упоминал раньше, служил парусным мастером на судах Артура Сиуолла, и он говорил мне, что вероятный курс корабля лежал мимо мыса Доброй Надежды.
Если это так, то тогда дата отплытия из Филадельфии и дата крушения легко бы определили самый океан.
К несчастью, датой отплытия показан просто 1809 год.