Бесшумно, легко и уступчиво сближались бока брига, палуба выпячивалась вверх, и наконец раздавленные останки погрузились в воду и исчезли между соединившимися льдинами.
С сожалением смотрел я на гибель нашего убежища от непогоды, и в то же время мне было приятно думать, что я уютно устроился под четырьмя рубахами и тремя куртками.
Но даже для меня ночь оказалась ужасной!
Я был одет теплее всех в лодке.
Что должны были испытывать другие, об этом я не хотел много раздумывать.
С риском натолкнуться в темноте на другие льдины, мы отливали воду и держали лодку носом к волне.
А я то и дело тер свой замерзающий нос то одной рукавицей, то другой.
Вспоминая свой домашний уют в Эльктоне, я молился Богу.
Утром мы произвели осмотр.
Во-первых, все обмерзли, кроме двух или трех.
Аарон Нортруп, который не мог двигаться из-за сломанной ноги, был в особенно тяжелом положении.
По мнению врача, обе ноги Аарона Нортрупа должны были безнадежно замерзнуть.
Баркас глубоко сидел в воде, отягченный всем экипажем корабля, насчитывавшим двадцать одного человека.
Двое из них были мальчики.
Бенни Гардуотеру едва было тринадцать, а Лишу Диккери, семья которого жила в близком соседстве с моими родными в Эльктоне, только что исполнилось шестнадцать.
Припасы наши состояли из трехсот фунтов говядины и двухсот фунтов свинины.
Полдюжины смоченных соленой водой хлебов, взятых поваром, не могли идти в счет.
Кроме того, имелись три больших бочки воды и бочонок пива.
Капитан Николь откровенно признался, что в этом неисследованном океане он не знает суши поблизости.
Оставалось одно -- плыть по направлению к более мягкому климату, что мы и сделали, поставив наш маленький парус под свежий ветер, который погнал нас на северо-восток.
Вопрос о пропитании был решен простым арифметическим подсчетом.
Мы не считали Аарона Нортрупа, ибо знали, что он скоро умрет.
Если съедать в день по фунту провизии, то наших пятисот фунтов хватит нам на двадцать пять дней; а если по полфунта -- то на пятьдесят дней.
И мы решили остановиться на полфунте.
Я делил и раздавал мясо на глазах капитана, и Богу известно, что делал это добросовестно, хотя некоторые из матросов сейчас же начали ворчать.
Время от времени я делил между людьми прессованный табак, которым набил свои карманы, -- об этом я мог только пожалеть -- особенно зная, что табак отдан тому или иному, который, без сомнения, мог прожить еще только один день или в лучшем случае -- два или три.
Дело в том, что в нашей открытой лодке люди очень скоро начали умирать не от голода, но от убийственного холода и невзгод.
Вопрос стоял так, что выживут только самые крепкие и удачливые.
Я был крепок телосложением и удачлив в том отношении, что был тепло одет и не сломал себе ноги, подобно Аарону Нортрупу; он, впрочем, был настолько крепок, что, обмерзши первым из нас, умирал много дней.
Первым умер Вэнс Хатавей.
Мы нашли его на рассвете скрюченным в три погибели на носу и уже закоченевшим.
Вторым умер мальчик Лиш Диккери.
Другой мальчик, Бенни Гардуотер, продержался десять или двенадцать дней.
В лодке было так холодно, что вода и пиво замерзли, и трудно было математически точно делить куски, которые я откалывал ножом Нортрупа.
Кусочки льда мы клали в рот и сосали до тех пор, пока они не таяли.
Иногда налетали страшные шквалы, и снегу было хоть отбавляй.
От всего этого во рту у нас развились воспалительные процессы, слизистые оболочки постоянно были сухи и горели.
Вызванную ими жажду ничем нельзя было унять!
Сосать снова лед и снег -- значило только усиливать воспаление.
Я думаю, эта напасть главным образом погубила Лиша Диккери.
Он помешался и двадцать четыре часа бредил перед смертью.
Умирая, он требовал воды, а между тем в воде не было недостатка.
Я, насколько мог, противился искушению пососать льду и довольствовался кусочком табаку, заложенным за щеку.
С покойников мы снимали платье.
Нагими явились они на свет и нагими пошли за борт баркаса, в холодные воды океана.
Их платье мы разыгрывали жребием.
Это было сделано по приказу капитана Николя, в предупреждение ссор.
Глупым сантиментам не было места.
Всякий испытывал тайное удовлетворение после каждой новой смерти.
Всего удачливее на жребии оказался Израиль Стикин, и когда наконец и он умер, то после него остался целый склад одежды.