Рассыпаться в словесных благодарностях было бы равносильно тому, чтобы кричать о себе:
"Я честный человек".
Однако Уилл понял, что свои недостатки - те самые, на которые так часто указывал ему мистер Кейсобон, - он сумеет исправить, только оказавшись в более суровых условиях, чем те, какие до сих пор обеспечивала ему щедрость его родственника.
Он полагает, что лучше всего отплатит за такую доброту - если за нее вообще можно хоть чем-то отплатить, - найдя наилучшее применение для образования, которым он ему обязан, и более не вынуждая расходовать на него средства, на которые больше прав, возможно, имеет кто-то другой.
Он возвращается в Англию попытать счастья, подобно множеству молодых людей, чей капитал исчерпывался их умом и знаниями.
Его друг Науман передал ему
"Диспут" картину, написанную для мистера Кейсобона, которую он, с разрешения мистера Кейсобона, а также миссис Кейсобон, сам привезет в Лоуик.
Если его приезд почему-либо неудобен, то письмо, отправленное в Париж до востребования, в ближайшие полмесяца еще застанет его там.
Он вкладывает письмо для миссис Кейсобон, в котором продолжает разговор об искусстве, начатый еще в Риме.
Взяв свое письмо, Доротея сразу поняла, что он продолжает подтрунивать над ее фантастическими предубеждениями и сетовать на ее неумение получать безыскусственное удовольствие, воспринимая вещи такими, какие они есть, она не могла читать сейчас эти живые излияния молодого веселого ума.
Надо было немедленно что-то решить относительно первого письма - может быть, еще не поздно помешать Уиллу приехать в Лоуик.
В конце концов она отдала письмо мистеру Бруку, который еще не уехал, и попросила его сообщить Уиллу, что мистер Кейсобон был болен и состояние его здоровья не позволяет ему принимать гостей.
Трудно было бы найти человека, который любил писать письма больше, чем мистер Брук, но беда заключалась в том, что писать коротко он не умел, и в этом случае его идеи разлились по трем большим страницам, а также заняли все поля.
Доротее он сказал просто:
- Ну конечно, я ему напишу, милочка.
Весьма умный молодой человек... я имею в виду молодого Ладислава. Я бы сказал: многообещающий молодой человек.
Превосходное письмо... Показывает тонкость его понимания, знаешь ли.
Но как бы то ни было, про Кейсобона я ему сообщу.
Однако перо мистера Брука было мыслящим органом и сочиняло фразы чрезвычайно благожелательные фразы - так быстро, что собственный ум мистера Брука не успевал за ними угнаться.
Оно выражало сожаления и предлагало выходы из положения - перечитывая написанное, мистер Брук только дивился, как изящно все изложено и на редкость уместно: ведь правда можно сделать то-то и то-то, а ему прежде и в голову не приходило!
На этот раз его перо весьма огорчилось, что мистер Ладислав не сможет в настоящее время приехать в их края, чтобы мистеру Бруку представился случай узнать его поближе и чтобы они все-таки посмотрели вместе итальянские гравюры; кроме того, оно испытывало такой интерес к молодому человеку, который вступал в жизнь с большим запасом идей, что к концу второй страницы убедило мистера Брука пригласить молодого Ладислава в Типтон-Грейндж, раз уж в Лоуике его принять не могут.
Почему бы и нет?
У них найдется немало совместных занятий, и ведь это время стремительного роста... политический горизонт расширяется, и... Короче говоря, перо мистера Брука повторило небольшую речь, которую оно совсем недавно начертало для "Мидлмарчского пионера", хотя, конечно, эта газета нуждается в хорошем редакторе.
Запечатывая свое письмо, мистер Брук купался в потоке смутных планов молодой человек, способный придавать форму идеям, покупка
"Мидлмарчского пионера", чтобы расчистить дорогу новому кандидату, использование документов... кто знает, к чему все это может привести?
Селия выходит замуж, и будет очень приятно некоторое время видеть напротив себя за столом молодое лицо.
Но он уехал, не сообщив Доротее содержание своего письма, - она сидела у мужа, и... впрочем, это все ей неинтересно.
31
У вас нет сил заставить зазвучать
Огромный колокол?
Пусть рядом с ним
Певучей флейты льется серебро.
И ноте, верно найденной, металл,
Подобранный искусно, даст ответ,
И колокол тяжелый тихо в лад
С ней запоет.
В этот вечер Лидгейт заговорил с Розамондой о миссис Кейсобон и с удивлением упомянул про силу чувства, которое она, по-видимому, питает к этому сухому, педантичному человеку на тридцать лет старше нее.
- Ну, разумеется, она предана мужу, - заметила Розамонда так, словно это было непререкаемым законом, - подобные женские логические построения Лидгейт находил очаровательными. У Розамонды же мелькнула мысль, что вовсе не так уж плохо быть хозяйкой Лоуик-Мэнора, когда мужу остается жить недолго.
- Вы находите ее очень красивой?
- Да, она красива, но я как-то об этом не думал, - ответил Лидгейт.
- Вероятно, врачам об этом думать не подобает, - сказала Розамонда, и на ее щеках заиграли ямочки.
- Но как растет ваша практика!
Ведь вас уже, кажется, приглашали Четтемы. И вот теперь - Кейсобоны!
- Да, - равнодушно ответил Лидгейт.
- Но мне больше нравится лечить бедняков.
Болезни людей с положением очень однообразны, и приходится с почтительным видом выслушивать куда больше чепухи.
- Ну, не больше, чем в Мидлмарче, - сказала Розамонда.
- Зато вы идете по широким коридорам и все вокруг благоухает розовыми лепестками.
- Совершенно справедливо, мадемуазель де Монморанси! - воскликнул Лидгейт и, наклонившись к столику, безымянным пальцем приподнял изящный носовой платочек, который выглядывал из ее ридикюля. Он томно вздохнул, словно упиваясь ароматом, а затем с улыбкой посмотрел на Розамонду.
Однако, как ни приятно было Лидгейту с такой непринужденностью и свободой виться над прекраснейшим цветком Мидлмарча, долго это продолжаться не могло.