Несмотря на свою сдержанность, Мэри умела посмеяться в душе.
Сострадание к старику не омрачало ее мыслей - подобное чувство можно внушить себе, но трудно искренне испытывать к дряхлой развалине, все существование которой исчерпывается лишь эгоизмом и остатками былых пороков.
Мистер Фезерстоун всегда был с ней суров и придирчив - он ею не гордился и считал всего лишь полезной.
Оставим святым тревогу за души тех, от кого вы никогда не слышали ничего, кроме окриков и ворчания, - а Мэри не была святой.
Она ни разу не позволила себе резкого ответа и ухаживала за стариком со всем старанием, но и только.
Впрочем, сам мистер Фезерстоун тоже о своей душе не тревожился и не пожелал побеседовать об этом предмете с мистером Такером.
В эту ночь он ни разу не заворчал на нее и часа два лежал без всякого движения. Потом Мэри услышала позвякивание - это связка ключей ударилась о жестяную шкатулку, которую старик всегда держал возле себя на кровати.
Время близилось к трем, когда он сказал очень внятно:
- Поди сюда, девочка!
Мэри подошла к кровати и увидела, что старик уже сам извлек шкатулку из-под одеяла, хотя обычно просил об этом ее, и выбрал из связки нужный ключ.
Он отпер шкатулку, вынул из нее другой ключ, поглядел на Мэри почти прежним сверлящим взглядом и спросил:
- Сколько их в доме?
- Вы спрашиваете о ваших родственниках, сэр? - сказала Мэри, привыкшая к его манере выражаться.
Он чуть наклонил голову, и она продолжала: Мистер Иона Фезерстоун и мистер Крэнч ночуют здесь.
- А-а! Впились пиявки? А остальные? Небось каждый день являются Соломон, Джейн и все молокососы?
Подглядывают, подсчитывают, прикидывают?
- Нет, каждый день бывают только мистер Соломон и миссис Уол. Но остальные приезжают часто.
Старик слушал ее, скривившись в гримасе, но затем его лицо приняло обычное выражение и он сказал:
- Ну и дураки.
Ты слушай, девочка.
Сейчас три часа ночи, и я в полном уме и твердой памяти.
Я знаю всю свою недвижимость, и куда деньги вложены, и прочее.
И я так устроил, чтобы напоследок мог все переменить и сделать по своему желанию.
Слышишь, девочка?
Я в полном уме и твердой памяти.
- Так что же, сэр? - спокойно спросила Мэри.
Он с хитрым видом понизил голос до шепота:
- Я сделал два завещания и одно хочу сжечь.
Слушай, что я тебе говорю.
Это вот ключ от железного сундука в алькове.
Надави на край медной дощечки на крышке. Она отодвинется, как засов, и откроется скважина замка.
Отопри сундук и вынь верхнюю бумагу, "Последняя воля и распоряжения" - крупные такие буквы.
- Нет, сэр, - твердо сказала Мэри.
- Этого я сделать не могу.
- Как так не можешь?
Я же тебе велю. - Голос старика, не ожидавшего возражений, задрожал.
- Ни к вашему железному сундуку, ни к вашему завещанию я не прикоснусь.
Ничего, что могло бы бросить на меня подозрение, я делать не стану.
- Говорю же тебе, я в здравом уме.
Что ж, я под конец не могу сделать по своему желанию?
Я нарочно составил два завещания.
Бери ключ, кому сказано!
- Нет, сэр, не возьму, - еще решительнее ответила Мэри, возмущение которой росло.
- Да говорят же тебе, времени остается мало.
- Это от меня не зависит, сэр.
Но я не хочу, чтобы конец вашей жизни замарал начало моей.
Я не прикоснусь ни к вашему железному сундуку, ни к вашему завещанию.
- И она отошла от кровати.
Старик несколько мгновений растерянно смотрел на ключ, который держал отдельно от связки, потом, дернувшись всем телом, начал костлявой левой рукой извлекать из жестяной шкатулки ее содержимое.
- Девочка, - заговорил он торопливо. - Послушай! Возьми эти деньги... банкноты, золото... Слушай же!.. Возьми, все возьми! Только сделай, как я говорю.