- Так я позову его, э, Кейсобон? - спросил мистер Брук.
- Он не хотел входить, пока я не сообщу о его приезде, знаете ли.
И мы все спустимся взглянуть на картину.
Вы на ней совсем как живой - глубокий тонкий мыслитель, и указательный палец упирается в книгу, а святой Бонавентура или какой-то еще святой, довольно толстый и цветущий, смотрит вверх на Троицу.
И все это символы, знаете ли - очень высокая форма искусства. Мне она нравится - до определенного предела, конечно: ведь все время за ней поспевать - это, знаете ли, утомительно.
Но вы-то, Кейсобон, в таких вещах как у себя дома.
И ваш художник отлично пишет тело - весомость, прозрачность, ну и так далее.
Одно время я серьезно этим занимался.
Впрочем, я схожу за Ладиславом.
35
О, что за зрелище: наследников толпа
В слезах и в трауре, на лицах всех страданье,
Пока нотариус вскрывает завещанье
(Ну что? - у всех в глазах застыл немой вопрос),
В котором им мертвец натягивает нос.
Чтоб только посмотреть картину скорби эту;
Я, кажется, готов с того вернуться свету.
Реньяр, "Единственный наследник"
Когда животные парами вступали в ковчег, родственные виды, надо полагать, отпускали по адресу друг друга всяческие замечания "в сторону" и были склонны думать, что вполне можно было бы обойтись без такого множества претендентов на одни и те же запасы корма, поскольку это урезывает порцию наиболее достойных. (Боюсь, что роль, которая тогда выпала на долю стервятников, слишком неприглядна, чтобы воспроизводить ее средствами искусства: ведь их жадные зобы ничем, к их несчастью, не прикрыты, а сами они, по-видимому, не придерживаются никаких обрядов и церемоний.)
Подобному же искушению подверглись и христианские хищники, которые провожали гроб Питера Фезерстоуна, - все их мысли были сосредоточены на одних и тех же запасах житейских благ, и каждый жаждал получить наибольшую их долю.
Давно известные кровные родственники, а также родственники обеих жен покойного уже составляли вполне солидное число, которое, умноженное на всяческие другие возможности, открывало самое широкое поле для завистливых расчетов и безнадежного отчаяния.
Зависть к Винси объединила узами общей вражды всех, в чьих жилах текла фезерстоуновская кровь: поскольку не имелось никаких признаков, что кто-то из них получит больше остальных, их сплачивал общий страх, как бы земля не досталась длинноногому Фреду Винси, но страх этот, впрочем, оставлял достаточно места для более смутных опасений, связанных, например, с Мэри Гарт.
Соломон нашел время поразмыслить о том, что Иона не достоин стать наследником, а Иона мысленно хулил алчность Соломона. Джейн, старшая сестра, полагала, что детям Марты не к лицу рассчитывать на равную долю с молодыми Уолами, а Марта, не столь свято чтившая права первородства, огорчалась про себя, что Джейн такая "загребущая".
Все эти ближайшие родственники, естественно, негодовали на необоснованные претензии всяких там двоюродных и троюродных и прикидывали, в какой огромный итог сложатся мелкие суммы, если их будет завещано слишком много.
А зачтения завещания вместе с ними ожидали два двоюродных брата и один троюродный (не считая мистера Трамбула).
Этот троюродный брат был мидлмарчским галантерейщиком с учтивыми манерами и простонародным выговором.
Двоюродные братья оба проживали в Брассинге - один из них считал, что имеет определенные права, ввиду устриц и других гастрономических подарков, преподнесенных в ущерб себе богатому кузену Питеру, а другой, с мрачной миной уперший подбородок в руки, сложенные на набалдашнике трости, полагался не на прежние корыстные услуги, но на признание общих своих достоинств.
Оба эти беспорочные обитателя Брассинга от души жалели, что там проживает Иона Фезерстоун: семейные острословы обычно встречают больше радушия у чужих людей.
- Ну, Трамбул не сомневается, что получит пять сотен фунтов, можете мне поверить. Не удивлюсь даже, если мой братец их прямо ему обещал, - заметил Соломон, беседуя с сестрами вечером накануне похорон.
- Ох-хо-хо! - вздохнула неимущая сестрица Марта, представление которой о сотнях, как правило, не шло дальше просроченной арендной платы.
Однако утром все прошлые расчеты и предположения нарушил неизвестный в траурной одежде, который появился среди них неведомо откуда.
Именно его миссис Кэдуолледер уподобила лягушке. Это был человек лет тридцати двух тридцати трех. Выпученные глаза, изогнутые книзу тонкие губы, скошенный лоб и гладко прилизанные волосы действительно придавали его лицу неподвижное лягушачье выражение.
Конечно, еще один наследник, а то почему бы его пригласили на похороны?
И сразу возникли новые возможности, новые неясности, и в траурных каретах воцарилось почти полное молчание.
Всех нас расстраивает внезапное открытие факта, который существовал давным-давно и, быть может, прямо-таки бросался в глаза, а мы тем временем устраивали свой мирок в полном о нем неведении.
Никто, кроме Мэри Гарт, прежде не видел этого сомнительного незнакомца, да и она знала о нем только, что он дважды приезжал в Стоун-Корт, пока мистер Фезерстоун еще был на ногах, и провел несколько часов наедине со стариком.
Она выбрала минуту сказать об этом отцу, и пожалуй, только Кэлеб (если не считать нотариуса) посматривал на незнакомца с любопытством, а не со злобой или подозрением.
Кэлеб Гарт, которого не терзали ни надежды, ни алчность, интересовался лишь тем, насколько правильными окажутся его догадки, и спокойствие, с каким он внимательно разглядывал этого неизвестного человека и потирал подбородок, словно определяя ценность дерева, приятно контрастировало с тревогой и желчностью, появившимися на многих лицах, едва таинственный незнакомец, чья фамилия, как выяснилось, была Ригг, вошел в большую гостиную и опустился на стул у двери, чтобы вместе с остальными присутствовать при оглашении завещания.
Мистер Соломон и мистер Иона как раз отправились с нотариусом в спальню на поиски этого документа, и миссис Уол, заметив, что два стула между ней и мистером Бортропом Трамбулом освободились, смело воспользовалась случаем подсесть к признанному авторитету, который поигрывал печатками и обводил пальцем контуры своего лица, дабы случайно не выдать удивления или недоумения, не подобающего осведомленному человеку.
- Уж, наверное, мистер Трамбул, вам известны все распоряжения покойного братца, - произнесла миссис Уол самым глухим своим голосом, наклонив отороченный крепом чепец к уху аукционщика.
- Дражайшая дама, все, что могло быть мне сказано, было сказано конфиденциально, - заметил мистер Трамбул, прикладывая ладонь ко рту, дабы еще надежнее спрятать этот секрет.
- Те, кто сейчас потирает руки, еще могут остаться ни с чем, продолжала миссис Уол, пользуясь случаем облегчить душу.
- Надежды нередко бывают обманчивы, - заметил мистер Трамбул все еще под защитой ладони.
- А-а! - произнесла миссис Уол, поглядев в ту сторону, где сидели Винси, и вернулась на свой стул рядом с сестрицей Мартой.
- Только диву даешься, до чего бедный Питер был скрытен, - заметила она все тем же глухим шепотом.
- Ведь никто из нас понятия не имеет, что у него было на уме.
Я только на то уповаю, Марта, что он не был хуже, чем мы думаем.
Бедная миссис Крэнч была дородна и дышала астматически, отчего вдвойне старалась придавать своим словам неопределенность и расплывчатость, - даже ее шепот был громким, а время от времени становился пронзительным, как это случается с расстроенными шарманками.
- Я, Джейн, никогда завистливой не была, - ответила она, - но у меня шестеро детей, да еще трех я схоронила, а замуж я не за богача вышла.
Моему старшему, что тут сидит, только девятнадцать сравнялось - вот сама посуди.