Новобрачная (намеревающаяся гостить у баронета) никак не может обойтись без модных носовых платков, но если не считать абсолютно необходимой полудюжины, Розамонда не стала настаивать на самой дорогой вышивке и валансьенских кружевах.
И Лидгейт, обнаруживший, что его восемьсот фунтов после переезда в Мидлмарч значительно убыли, предпочел отказаться от понравившегося ему старинного столового серебра, которое он увидел в Брассинге, в лавке Кибла, куда зашел купить вилки и ложки.
Гордость не позволяла ему расходовать слишком много, словно в расчете на то, что мистер Винси выдаст им деньги на обзаведение, и хотя не за все нужно было платить сразу, он не тратил время на предположения, какую сумму тесть вручит ему в качестве приданого и насколько она облегчит оплату счетов.
Он не собирался позволять себе лишних расходов, но было бы неразумно экономить на качестве необходимых приобретений.
Впрочем, все это было достаточно кстати.
Лидгейт по-прежнему видел свое будущее в увлеченных занятиях наукой и практической медициной, но он не мог представить себе, что занимается ими в обстановке, в какой, например, жил Ренч - все двери распахнуты, стол накрыт старой клеенкой, дети в замусоленных платьицах и остатки второго завтрака: обглоданные косточки, ножи с роговыми ручками и дешевая посуда.
Но ведь жена Ренча, вялая апатичная женщина, только куталась в большой платок, точно мумия, и он, по всей видимости, с самого начала неверно поставил свой дом.
Однако Розамонда была погружена во всяческие расчеты, хотя безошибочное чутье предостерегало ее против того, чтобы открыто в них признаваться.
- Мне так хотелось бы познакомиться с вашими родными, - сказала она однажды, когда они обсуждали свадебное путешествие.
- Не выбрать ли нам такое место, чтобы на обратном пути мы могли побывать у них?
Кого из ваших дядей вы особенно любите?
- Ну... дядю Годвина, пожалуй.
Очень милый старик.
- Вы ведь в детстве подолгу жили у него в Куоллингеме, правда?
Мне бы так хотелось увидеть старое поместье и все, что было вам тогда дорого.
Он знает, что вы женитесь?
- Нет, - беззаботно ответил Лидгейт, поворачиваясь в кресле и ероша волосы.
- Ну, так напишите ему, гадкий, непочтительный племянник.
Может быть, он пригласит нас в Куоллингем, и вы покажете мне парк, и я представлю вас себе мальчиком.
Вы ведь видите меня в той обстановке, в какой я росла.
И будет нечестно, если я буду знать о вас меньше.
Но я забыла: вам, возможно, будет немножко неловко за меня.
Лидгейт нежно ей улыбнулся и, конечно, подумал, что похвастать очаровательной женой - большое удовольствие и ради него стоит побеспокоиться.
А к тому же действительно будет очень приятно обойти с Розамондой все старые милые уголки.
- Хорошо, я напишу ему.
Но мои кузены и кузины на редкость скучны.
Иметь право так презрительно отзываться о детях баронета! Розамонда пришла в восторг и уже предвкушала, как сама отнесется к ним пренебрежительно.
Однако дня через два ее маменька чуть было не испортила всего, заявив:
- Мне бы так хотелось, мистер Лидгейт, чтобы ваш дядюшка, сэр Годвин, обошелся с Рози по-родственному.
Чтобы он не поскупился.
Ведь для баронета тысяча-другая - просто мелочь.
- Мама! - воскликнула Розамонда, густо покраснев. Лидгейту стало так ее жаль, что он промолчал и, отойдя к стене, принялся, словно в рассеянности, разглядывать какую-то гравюру.
Маменька позже выслушала строгую дочернюю нотацию и, как всегда, не стала возражать.
Однако Розамонде пришло в голову; что на редкость скучные высокородные кузены, если удастся пригласить их в Мидлмарч, увидят в ее родительском доме немало такого, что должно шокировать их аристократические понятия.
А потому было бы лучше, если бы Лидгейт поскорее нашел прекрасный пост где-нибудь подальше от Мидлмарча. А это не должно составить никаких затруднений для человека с титулованным дядей и делающего открытия.
Лидгейт, как видите, увлеченно описывал Розамонде свое намерение посвятить жизнь служению высочайшей пользе и наслаждался тем, что его слушает прелестное создание, которое подарит ему поддержку нежной любви... красоту... покой - все то, чем пленяют нас и укрепляют наши душевные силы летнее небо или цветущий луг.
Лидгейт весьма полагался на психологические различия между гусаком и гусыней, как я выражусь разнообразия ради, - особенно на врожденную кротость и покорность гусыни, столь прекрасно дополняющей силу гусака.
37
Та счастлива, что, сделав выбор свой,
Себя не даст сомненьям обмануть,
Мечтой не очаруется иной,
Прогонит страх, тайком заползший в грудь.
Так галион упорно держит путь
В морскую гавань средь морских зыбей
Его не могут в сторону свернуть
Ни бури, ни прельщенья миражей.
Оплотом твердым верность служит ей:
Не нужно козней убегать врагов,
Не нужно помощи искать друзей.
Ей верность - и опора и покров.