Уилл Ладислав, со своей стороны, вместо благодарности испытывал все большую неприязнь к мистеру Кейсобону и без конца спорил с собой, оправдывая ее.
Кейсобон его ненавидит, в этом он не сомневался: злобно сжатые губы и полный яда взгляд, каким он был встречен, перевешивают былые одолжения и прямо-таки требуют открытой войны.
Да, он многим обязан Кейсобону, но, право же, подобная женитьба перечеркивает любые обязательства.
Неужели благодарность за добро, сделанное тебе, запрещает негодовать, когда другому причиняют зло?
А Кейсобон, женившись на Доротее, причинил ей большое зло.
Человек обязан лучше понимать, что он такое, и если ему нравится до седых волос грызть кости в темной пещере, у него нет права заманивать туда юную девушку.
"Никакое самое ужасное жертвоприношение не сравнится с этим!" - воскликнул Уилл и нарисовал себе внутренние муки Доротеи так живо, словно клал на музыку причитания греческого хора.
Но он ее не покинет. Он станет оберегать ее - да, станет, пусть ради этого ему придется отказаться от чего угодно! Зато она будет знать, что у нее есть преданный раб! Уилл (используя выражение сэра Томаса Брауна) был склонен к "страстной щедрости" речи, говорил ли он сам с собой или с другими.
На самом же деле все обстояло гораздо проще: в то время ему больше всего на свете хотелось видеть Доротею.
Однако законные поводы для этого выпадали редко: в Лоуик его не приглашали.
Правда, мистер Брук, всегда готовый сделать мистеру Кейсобону приятное (бедняга так поглощен своими занятиями, что становится забывчив!), несколько раз привозил Ладислава в Лоуик, а во всех других местах при каждом удобном случае представлял его как молодого родственника Кейсобона.
И хотя Уилл ни разу не оставался с Доротеей наедине, этих встреч оказалось достаточно, чтобы к ней вернулось ощущение духовной общности с этим молодым человеком, который, хотя и был умнее ее, тем не менее охотно соглашался с ее доводами.
До замужества бедняжка Доротея ни у кого не находила отклика своим заветным мыслям, и, как известно, снисходительные поучения супруга приносили ей гораздо меньше радости, чем она ожидала.
Если она начинала говорить с мистером Кейсобоном о том, что ее интересовало, он выслушивал ее с терпеливым видом, точно она цитировала хрестоматию, известную ему с детских лет, порой сухо сообщал, какие древние авторы исповедовали подобные идеи, словно считал, что их и так вполне достаточно, а порой указывал, что она ошибается, и повторял то, против чего она возражала.
Но Уилл Ладислав, казалось, всегда находил в ее словах больше, чем она в них вкладывала.
Доротея не отличалась тщеславием, но в ней жила обычная потребность пылкой женской души благостно царствовать, даря счастье другой душе.
Вот почему даже эти мимолетные встречи с Уиллом словно на миг распахивали окошко в стене ее темницы, впуская туда солнечные лучи, и, радуясь им, она мало-помалу переставала тревожиться о том, как мог истолковать ее муж приглашение, которое мистер Брук послал Уиллу.
Сам же мистер Кейсобон ни разу ни словом, ни намеком не коснулся этой темы.
Однако Уилл жаждал увидеться с Доротеей наедине, и у него не хватало терпения покорно ждать счастливого случая.
Пусть редки и кратки были земные свидания Данте и Беатриче, Петрарки и Лауры, времена меняются, и более поздние века предпочитают, чтобы сонетов было поменьше, а встреч и разговоров - побольше.
Необходимость извиняет хитрости, но к какой хитрости мог он прибегнуть, не оскорбив Доротею?
В конце концов он решил, что ему просто необходимо написать уголок парка в Лоуике, и как-то утром, когда мистер Брук отправился в город по Лоуикской дороге, попросил подвезти его до Лоуика вместе с этюдником и складным стулом. Там, не заходя в дом, он расположился в таком месте, откуда должен был увидеть Доротею, если бы она вышла на прогулку, - а он знал, что в эти часы она обычно гуляет.
Но его хитрость оказалась бессильной перед погодой.
Небо со злокозненной быстротой заволокли тучи, хлынул дождь, и Уиллу пришлось искать приюта в доме.
Он намеревался на правах родственника пройти без доклада в гостиную и переждать там. В передней он попросил дворецкого, своего старого знакомого:
- Не докладывайте обо мне, Прэтт. Я подожду до второго завтрака. Я знаю, мистер Кейсобон не любит, чтобы его беспокоили, когда он занимается в библиотеке.
- Хозяина нет дома, сэр. Миссис Кейсобон в библиотеке одна Так я, сэр, доложу ей о вас, - сказал Прэтт, краснощекий толстяк, любивший поболтать с Тэнтрип и вполне согласный с ней в том, что барыня, наверное, скучает.
- Ну, хорошо. Этот проклятый дождь помешал мне писать, - ответил Уилл, охваченный такой радостью, что изобразить безразличие оказалось удивительно легко.
Минуту спустя он уже входил в библиотеку, и Доротея поднялась ему навстречу с милой непринужденной улыбкой.
- Мистер Кейсобон поехал к архидьякону, - сразу же объяснила она.
- Я не знаю, когда он вернется. Возможно, только к обеду.
Он не мог сказать, сколько времени там пробудет.
Вам нужно было с ним о чем-нибудь поговорить?
- Нет. Я приехал посидеть с альбомом, но дождь прогнал меня из парка.
Я думал, мистер Кейсобон работает в библиотеке, а мне известно, как он не любит, чтобы ему мешали в этот час.
- В таком случае, дождь оказал мне услугу.
Я очень рада вас видеть.
Доротея произнесла эти банальные слова с безыскусственной искренностью тоскующей в пансионе маленькой девочки, которую вдруг навестили родные.
- На самом деле я приехал, чтобы попытаться увидеть вас одну, - сказал Уилл, почему-то чувствуя, что должен ответить ей такой же искренностью, и даже не сделал паузы, чтобы спросить себя: а почему бы и нет?
- Мне хотелось поговорить с вами о всякой всячине, как в Риме.
Но в присутствии других людей получается совсем не то.
- Да, - столь же безыскусственно согласилась Доротея.
- Так садитесь же.
Она опустилась на темную оттоманку перед рядами книг в коричневых переплетах. На ней было простое белое шерстяное платье, и ни одной драгоценности, ни одного украшения, если не считать обручального кольца. Можно было подумать, что она дала клятву не походить на других женщин. Уилл сел напротив, и свет падал на его блестящие кудри, на тонкий чуть-чуть упрямый профиль, на дерзкую линию губ и подбородка.
Они смотрели друг на друга, как два только что раскрывшихся цветка.
Доротея на миг забыла таинственное озлобление мужа против Уилла: разговаривая без тревоги и опасений с единственным человеком, который понимал ее мысли, она словно освежала жаждущие губы ключевой водой. Ведь вспоминая в грустные минуты былое утешение, она невольно его преувеличивала.
- Я часто думала, что была бы рада снова побеседовать с вами, - сказала она тут же.
- Просто удивительно, о чем только я вам ни говорила.
- И я все помню, - ответил Уилл, чью душу переполняло невыразимое блаженство оттого, что перед ним была женщина, достойная самой высокой любви.
Мне кажется, его собственные чувства были в то мгновение безупречно высокими, ибо нам, смертным, выпадают божественные мгновения, когда любовь обретает удовлетворение в совершенстве своего предмета.