- С тех пор как мы виделись с вами в Риме, я многому научилась, продолжала Доротея.
- Я немного знаю по-латыни и начинаю чуть-чуть понимать греческий.
Теперь я способна больше помогать мистеру Кейсобону нахожу нужные ссылки, чтобы поберечь его глаза, и еще многое.
Но очень трудно стать ученым: люди словно бы утомляются на пути к великим мыслям и от усталости уже не в силах достичь их в полной мере.
- Если человек способен к великим мыслям, он, наверное, успевает обрести их до того, как одряхлеет, - быстро сказал Уилл, не удержавшись, от намека, но тут же заметил по изменившемуся лицу Доротеи, что она не менее быстро уловила этот намек, и поспешил добавить: - Впрочем, совершенно справедливо и то, что многие великие умы порой перенапрягались, отшлифовывая свои идеи.
- Вы правы, - сказала Доротея.
- Я неточно выразилась.
Я подразумевала, что создатели великих мыслей слишком устают, чтобы отшлифовывать их.
Я думала об этом даже в детстве и всегда чувствовала, что хотела бы посвятить жизнь помощи кому-нибудь из тех, кто занят великим трудом, и хоть немного облегчить его ношу.
Доротея рассказала о своей детской мечте, нисколько не предполагая, что ее слова могут явиться откровением, но для Уилла они ярким светом осветили загадку ее брака.
Он не пожал плечами и, лишенный возможности облегчить душу этим движением, со злостью подумал о прекрасных губах, целующих святые черепа и прочие пустоты, одетые церковной парчой.
Но он постарался ничем не выдать своего раздражения.
- Однако, помогая, вы можете утратить меру и переутомитесь сами, сказал он.
- По-моему, вы слишком много времени проводите взаперти.
Раньше вы были не так бледны.
Лучше бы мистер Кейсобон взял секретаря: он без труда найдет человека, который освободит его от половины работы.
Это сберегло бы ему много сил, а вам осталось бы только скрашивать его досуг.
- Как вы могли об этом подумать? - произнесла Доротея тоном глубокого упрека.
- Если я перестану помогать ему, то буду несчастна.
Чем мне тогда заняться?
В Лоуике нет бедняков, нуждающихся в моих заботах.
Я была бы рада помогать ему еще больше.
А секретаря он брать не хочет. Пожалуйста, никогда больше об этом не упоминайте.
- Конечно, раз я знаю теперь ваши желания.
Но ведь то же самое говорят мистер Брук и сэр Джеймс Четтем.
- Да, но они не понимают... - сказала Доротея. - Они хотели бы, чтобы я побольше ездила верхом, а для развлечения занялась перепланировкой сада и постройкой оранжерей.
Мне казалось, вы понимаете, что можно желать совершенно иного, - добавила она с некоторой досадой. - И к тому же мистер Кейсобон не хочет и слышать о секретаре.
- Моя ошибка извинительна, - сказал Уилл.
- В прежние времена я не раз слышал, как мистер Кейсобон выражал желание взять секретаря.
Он даже предлагал эту должность мне.
Но я оказался... недостаточно хорош.
Доротея постаралась найти оправдание явной враждебности мужа и заметила с веселой улыбкой:
- Вернее, недостаточно прилежен.
- Да, - ответил Уилл, встряхивая головой, как норовистый конь, и тут же бес раздражения подтолкнул его выщипнуть еще одно перышко из крыльев славы бедного мистера Кейсобона.
- С тех пор я заметил, что мистер Кейсобон никому не показывает свой труд во всей совокупности и предпочитает скрывать, что он делает.
Он слишком полон сомнений, слишком мало уверен в себе.
Возможно, я и правда никуда не гожусь, но он-то меня не любит потому, что я с ним не соглашаюсь.
Уилл намеревался быть великодушным, но наши языки - это курки, которые спускаются прежде, чем мы успеваем вспомнить о наших великодушных намерениях.
Да и нельзя же оставлять Доротею в заблуждении - она должна знать, почему мистер Кейсобон его не терпит.
Тем не менее он испугался, что его слова произвели на нее дурное впечатление.
Однако Доротея не вспыхнула, как тогда в Риме, и несколько секунд хранила непонятное молчание.
На то была своя глубокая причина.
Она уже не восставала против фактов, а старалась понять их и приспособиться к ним. Теперь, когда она думала о неудаче своего мужа и о том, что он, возможно, сознает эту неудачу, перед ней открывался только один путь, на котором долг преображался в нежность.
Она отнеслась бы строже к несдержанности Уилла, если бы не чувствовала, что неприязнь мистера Кейсобона, веской причины для которой она пока не находила, дает ему право на ее симпатию.
Доротея опустила глаза в задумчивом молчании, а затем сказала с живостью:
- Поступки мистера Кейсобона показывают, что он умел побороть свою неприязнь к вам, и это прекрасно.
- Да, в семейных делах ему нельзя отказать в справедливости.
Просто чудовищно, что мою бабушку лишили наследства за мезальянс, как они выражались. Хотя в вину ее мужу можно было поставить только то, что он был польским эмигрантом и жил уроками.
- Мне бы хотелось узнать о ней побольше! - воскликнула Доротея.
- Как она свыклась с бедностью после богатства, была ли она счастлива со своим мужем.