Дэгли выражал свое негодование так громогласно, что его жена выглянула из кухонной двери - единственной, которой пользовались в этом доме и которая закрывалась только в очень плохую погоду. Мистер Брук поспешил сказать умиротворяюще:
- А-а, вон и ваша жена. Я, пожалуй, побеседую с ней. Я вовсе не имел в виду порки, - и, повернувшись, направился к дому.
Однако Дэгли только укрепился в своем намерении "поговорить начистоту" с джентльменом, удалившимся с поля боя, и пошел за ним следом. Хватай брел позади, угрюмо сторонясь Монаха, намерения которого, возможно, были самыми дружескими.
- Как поживаете, миссис Дэгли? - сказал мистер Брук с некоторой поспешностью.
- Я пришел рассказать вам про вашего сынишку. Я вовсе не хочу, чтобы его проучили прутом.
- На этот раз мистер Брук постарался выразиться как можно яснее.
Замученная работой миссис Дэгли - худая, изможденная женщина, давно забывшая, что такое радость (даже посещение церкви не скрашивало ее дни, так как ей не во что было принарядиться), - после возвращения мужа уже испытала на себе его гнев и в самом глубоком унынии ожидала худшего.
Однако муж не дал ей ничего сказать.
- Еще чего! Хотите вы или не хотите, а прута он не попробует! - заявил он, швыряя слова, точно камни.
- И нечего вам тут про прутья толковать, коли от вас и прутика на починку не дождешься!
Съездите-ка в Мидлмарч послушать, как вас там похваливают!
- Придержал бы ты язык, Дэгли, - сказала его жена. - Не брыкал бы колоду, из которой тебе пить.
Когда у человека дети, а он деньги по базарам швыряет и домой возвращается пьяный, так для одного дня он довольно набаламутил.
А что Джейкоб-то натворил, сэр?
- Тебе этого и знать не надо, - крикнул Дэгли, свирепея все больше.
Тут я говорю, а ты знай помалкивай.
И я поговорю, я все выложу, хоть провались он, твой ужин.
Вот что я скажу: я жил на вашей земле, а допрежь того мой отец и дед, и наши деньги в нее вкладывали, и все едино я и мои сыновья ее своими костями удобрим, потому как денег, чтобы ее купить, у нас все равно нету, коли король этого дела не кончит.
- Милейший, вы пьяны, знаете ли, - сказал мистер Брук доверительно, но не вполне благоразумно.
- Как-нибудь в другой раз, как-нибудь в другой раз, - добавил он и повернулся, собираясь удалиться.
Однако Дэгли тут же преградил ему путь. Не отстававший от хозяина Хватай, услышав, что его голос становится все более громким и сердитым, глухо зарычал, и Монах, величественно насторожив уши, подошел поближе.
Батраки возле амбара слушали, бросив работу, и здравый смысл подсказывал мистеру Бруку, что лучше стоять спокойно, чем ретироваться, когда тебя по пятам преследует разъяренный арендатор.
- Не пьянее вас, а может, и потрезвее! - объявил Дэгли.
- Выпить я выпью, только разума не теряю и знаю, что говорю.
А я говорю, что король этому делу положит конец: так верные люди толкуют, потому как будет ринформа, и коли помещик свой долг перед арендаторами не справлял, так и долой его отсюдова, пусть улепетывает подальше.
В Мидлмарче-то знают, что такое ринформа и кому улепетывать придется.
Они вот говорят:
"Я знаю, кто твой помещик", а я отвечаю:
"Ну, может, вам от этого толк есть, а мне так никакого".
Они говорят:
"За грош удавиться готов".
"Верно", - говорю.
"Он, - говорят, - ринформы дожидается".
Тут я и разобрался, что это за ринформа такая.
Чтобы, значит, вы и всякие вроде вас улепетывали подальше, а уж мы вас проводим чем-нибудь таким, что пахнет похуже цветочков.
А теперь что хотите, то и делайте, меня не испугаешь.
И парнишку моего лучше не трогайте. За собой посмотрите, как бы вам ринформа боком не вышла.
Вот и весь мой сказ, - заключил мистер Дэгли и вогнал вилы в землю с решимостью, о которой, несомненно, пожалел, когда попытался снова их выдернуть.
Тут Монах громко залаял, и мистер Брук воспользовался этим.
Он покинул двор со всей быстротой, на какую был способен, несколько ошеломленный новизной случившегося.
Его никогда еще не оскорбляли на принадлежащей ему земле, и он склонен был считать, что пользуется всеобщей любовью и уважением (как это свойственно всем нам, когда мы больше думаем о собственной добросердечности, нежели о том, что хотели бы получить от нас другие люди).
Когда мистер Брук за двенадцать лет до описываемых событий поссорился с Кэлебом Гартом, он полагал, что арендаторы останутся очень довольны, если их помещик будет всем заниматься сам.
Те, кто знакомился с повествованием мистера Дэгли о почерпнутых им в Мидлмарче сведениях, возможно, удивились его полуночной темноте, однако в описываемые времена наследственному фермеру с таким достатком было весьма легко прозябать в невежестве несмотря на то, что священник его и соседнего приходов был джентльменом до мозга костей, что младший священник жил совсем близко и проповедовал весьма учено, что его помещик интересовался решительно всем, особенно же изящными искусствами и улучшением социальных условий, а светочи Мидлмарча мерцали всего лишь в трех милях от его фермы.
Что же до способности всех смертных увертываться от приобретения знаний, то возьмите кого-нибудь из своих знакомых, осиянных интеллектуальным блеском Лондона, и взвесьте, каким был бы этот приятный застольный собеседник, если бы он обучился началам "счета" у типтоновского причетника, а Библию читал бы по складам, безнадежно спотыкаясь на таких именах, как Иеремия или Навуходоносор.
Бедняга Дэгли иногда прочитывал по воскресеньям два-три стиха из Священного писания, и мир по крайней мере не становился для него темнее, чем прежде.
Но кое в чем он был знатоком - в тяжелом крестьянском труде, в капризах погоды, болезнях скота и опасностях, грозящих урожаю в Тупике Вольного Человека, названном так, вне всяких сомнений, иронически: дескать, человек волен выйти оттуда, если захочет, но только идти ему оттуда некуда.
40
Усерден он, прилежен был,
Свою работу знал;
О вере спор не заводил,