- Разрешите мне сходить за доктором? - предложил, выступая вперед, Уилл Ладислав.
Он взял шляпу еще до того, как вошла гостья.
Доротея вспыхнула от неожиданности, но протянула ему руку, улыбаясь с явной радостью и говоря:
- А я вас не узнала: не ожидала вас здесь встретить.
- Вы разрешите мне сходить в больницу и сказать мистеру Лидгейту, что вы хотите его видеть? - спросил Уилл.
- Я пошлю за ним карету, - возразила Доротея. - Так гораздо проще. Не будете ли вы добры отдать распоряжение кучеру?
Уилл направился к двери, как вдруг Доротея, в чьем воображении мгновенно пронеслось множество воспоминаний, торопливо повернулась к нему и сказала:
- Нет, нет, благодарю.
Мне хочется как можно скорей возвратиться домой.
Я сама поеду в больницу и поговорю с мистером Лидгейтом.
Пожалуйста, простите меня, миссис Лидгейт.
Вы были очень добры.
Ее вдруг поглотила какая-то новая мысль, и, выходя из комнаты, она едва ли замечала, что происходит вокруг, едва ли заметила, как Уилл распахнул перед ней дверь и предложил ей руку, чтобы проводить к карете.
Она оперлась на его руку, но не сказала ни слова.
Уилл был порядком раздосадован и подавлен, но и сам не мог придумать, что сказать.
Он молча посадил ее в карету, они попрощались, и Доротея уехала.
Пять минут пути до больницы ушли на совершенно новые для нее размышления.
Решение уехать и охватившая ее в тот миг задумчивость были порождены внезапным ощущением, что, сознательно поддерживая дальнейшее знакомство с Уиллом и скрывая это от мужа, она допускает своего рода обман, да и самая поездка к Лидгейту затеяна украдкой.
Все это она понимала вполне отчетливо, но еще что-то неприятное смутно тревожило ее.
Сейчас, когда она была одна в карете, Доротея как бы вновь услышала мужской голос и аккомпанировавшее ему фортепьяно, на которые не обратила внимания сразу. Значит, Уилл Ладислав навещает миссис Лидгейт в отсутствие ее мужа, с некоторым удивлением подумала она.
Правда, ей тут же вспомнилось, что он и ее навещал, стало быть, в таких визитах нет ничего дурного.
Но ведь Уилл родственник мистера Кейсобона, Доротея обязана его принимать.
И все же, судя по некоторым признакам, мистер Кейсобон был, пожалуй, недоволен этими визитами в его отсутствие.
"Я, должно быть, многое неверно понимала", - с грустью подумала Доротея. Слезы хлынули градом, и ей пришлось поспешно их утереть.
Огорченная, растерянная, она почувствовала, что дотоле ясный для нее облик Уилла каким-то образом исказился.
Тем временем карета остановилась у ворот больницы.
Вскоре Доротея уже расхаживала рядом с Лидгейтом по зеленому больничному двору, и ею снова овладело тревожное волнение, заставившее ее искать этой встречи.
Что до Уилла Ладислава, он тоже был подавлен, но вполне представлял себе - почему.
Ему редко приходилось встречаться с Доротеей, а нынешняя встреча к тому же оказалась неудачной.
Мало того что Доротея, вопреки обычаю, не была занята только им, она встретила его при обстоятельствах, показывающих, что и он не был всецело занят ею.
Обстоятельства этой встречи оттеснили его в чуждый Доротее круг обывателей Мидлмарча.
Но виновен ли он в этом? Поселившись в городе, он постарался перезнакомиться с кем только возможно: его положение требовало, чтобы он знал всех и вся.
Лидгейт, право же, самый достойный из его здешних знакомцев, а миссис Лидгейт музицирует, да и вообще в ее доме приятно бывать.
Так возникла ситуация, при которой наша Диана столь неожиданно наткнулась на своего вздыхателя.
Убийственная ситуация.
Только ради Доротеи живет он в Мидлмарче - Уилл это прекрасно понимал. В то же время его положение в городе грозило воздвигнуть между ними преграду, более губительную для сохранения взаимного интереса, чем расстояние от Рима до Англии.
Сословными предрассудками нетрудно пренебречь, если речь идет о чем-то наподобие высокомерного письма мистера Кейсобона, но предрассудки, как пахучие тела, существуют в двух субстанциях - устойчивой и летучей, они устойчивы, как пирамиды, и неуловимо летучи, как двадцатый отзвук эха или воспоминание об аромате гиацинтов в ночной тьме.
А Уилл по складу характера был чувствителен к неуловимому: менее тонкий человек не осознал бы, что в отношение Доротеи к нему впервые вкралась принужденность, и в их молчании, пока он вел ее к карете, сквозил холодок.
Возможно, побуждаемый ревностью и злобой, Кейсобон убедил жену, что Уилл уже не принадлежит к их кругу.
Черт бы его побрал!
Уилл вернулся в гостиную, взял шляпу и, с раздраженным видом подойдя к хозяйке, уже пересевшей за пяльцы, сказал:
- Заниматься музыкой или стихами можно только до тех пор, пока не помешают.
Если разрешите, я зайду на днях, и мы еще поупражняемся над
"Lungi dal caro bene" ["Вдали от милого" (ит.)].
- Счастлива быть вашей ученицей, - сказала Розамонда.
- Но признайтесь: на сей раз помеха оказалась прелестной.
Я завидую вашему знакомству с миссис Кейсобон.
Что, она очень умна?
Судя по виду - да.
- Я, право, об этом не думал, - угрюмо ответил Уилл.