- Точно так же мне ответил Тертий, когда я у него спросила, красива ли она.
Интересно, о чем думаете вы, господа, в ее присутствии?
- О ней самой, - сказал Уилл, которому вдруг захотелось кольнуть очаровательную миссис Лидгейт.
- Когда видишь совершенную женщину, не задумываешься о ее отдельных свойствах... просто чувствуешь ее присутствие.
- Когда Тертий поедет в Лоуик, я буду сгорать от ревности, - лукаво улыбаясь, произнесла Розамонда.
- Он ко мне охладеет.
- По-моему, до сих пор с Лидгейтом ничего такого не произошло.
Миссис Кейсобон настолько не похожа на других женщин, что их нельзя с ней сравнивать.
- Вы, я вижу, ее преданный поклонник.
Наверное, вы часто видитесь?
- Нет, - ворчливо ответил Уилл.
- Поклонение скорее относится к области теории, чем практики.
Правда, сейчас я злоупотребляю практикой... как ни печально, мне придется удалиться.
- Загляните к нам как-нибудь вечером, буду рада вас видеть. Мистер Лидгейт с удовольствием послушает музыку, да и мне приятнее будет музицировать при нем.
Когда муж возвратился домой, Розамонда, подойдя к нему и взяв обеими руками за лацканы сюртука, сказала:
- Мы разучивали арию с мистером Ладиславом, когда приехала миссис Кейсобон.
По-моему, он огорчился.
Как ты считаешь, может быть, ему не понравилось, что она его у нас застала?
Но ведь ты ничуть не ниже его по положению, напротив... хоть он и родня Кейсобонам.
- Да нет, не в этом дело; если он и огорчился, то по другому поводу. Ладислав - нечто вроде цыгана: в нем нет чванства.
- Он превосходный музыкант; но порою не очень любезен.
Он тебе нравится?
- Да. По-моему, он славный малый, несколько легковесен, разбрасывается, но симпатичный.
- Знаешь, кажется, он без ума от миссис Кейсобон.
- Бедняга! - воскликнул Лидгейт, улыбнувшись и ущипнув Розамонду за ушки.
Розамонда чувствовала, что начала познавать мир, а главное, сделала открытие - в годы девичества нечто подобное показалось бы ей немыслимым, разве что в трагедиях стародавних времен, - заключавшееся в том, что женщина даже после замужества может завоевывать и порабощать мужчин.
В ту пору юные британские девицы, не исключая воспитанниц миссис Лемон, мало знали французских авторов, писавших после Расина, а общественная печать еще не озаряла скандальную хронику столь ярким светом, как сейчас.
И все же достаточно даже малейших намеков, в особенности намека на осуществимость множества побед, чтобы женское тщеславие, благо досуг неограничен, разбушевалось во всю мощь.
Какое наслаждение пленять, восседая на брачном престоле рядом с кронпринцем-мужем (в действительности - тоже подданным), ловить искательные взгляды пленных, утративших покой... и недурно, чтобы заодно и аппетит!
Но сейчас Розамонду больше всего занимал роман с ее кронпринцем, и она жаждала увериться лишь в его покорности.
Когда он сказал
"Бедняга!", она с игривым любопытством спросила:
- Почему?
- Да ведь когда какая-нибудь из вас, наяд, сведет с ума мужчину, на что он способен?
Забросит работу и тут же станет коллекционировать долговые счета.
- Ну, уж ты никак не забросил работу.
То ты в больнице, то навещаешь пациентов-бедняков, то поглощен очередной ссорой с врачами, а дома тебя не оторвешь от микроскопа и всяких склянок.
Они тебе милей меня, признайся.
- Неужели ты настолько нечестолюбива, что будешь довольна, если я навсегда останусь лекарем в Мидлмарче? - сказал Лидгейт, опустив руки на плечи жене и устремив на нее нежный и серьезный взгляд.
- Я познакомлю тебя с моим любимым четверостишьем, написанным одним старинным поэтом:
Зачем нам суетные почести милы?
Чтоб быть забытыми?
Сколь выше цель - создать
Достойное того, чтобы о нем писать,
Писать достойное прочтенья и хвалы.
Вот этого я и хочу, Рози: создать достойное того, чтобы о нем писать, и самому написать о созданном мною.
А для этого надо работать, душенька.
- Ну конечно, мне хочется, чтобы ты делал разные открытия. Я буду счастлива, если ты достигнешь высокого положения и мы выберемся из Мидлмарча.
Ты не можешь пожаловаться, что я мешаю тебе работать.
Но ведь нельзя же жить отшельником.