"Рупора" Кэк назвал речь Ладислава на митинге по поводу реформы "выходкой энергумена... жалкою попыткой скрыть под фейерверком трескучих фраз дерзостность безответственных утверждений и скудость познаний, крайне убогих и скороспелых".
- Потрясающее произведение ваша вчерашняя статья, Кэк, - не без иронии сказал доктор Спрэг.
- Кстати, что такое энергумен?
- А... это термин времен французской революции, - ответил Кэк.
Эта угрожающая черта Ладислава странным образом сочеталась с другими замеченными за ним привычками.
Он - отчасти как художник, а отчасти от души - любил детей; чем меньше были эти бойко ковыляющие крошки, чем забавнее одеты, тем сильнее нравилось ему их развлекать и радовать.
Мы помним, что в Риме он любил бродить в кварталах бедняков, и сохранил эту склонность в Мидлмарче.
На улицах его окружала толпа забавных ребятишек, мальчуганы с непокрытыми головами, в рваных штанишках, над коими болтались выбившиеся дырявые рубашонки, девочки, которые, чтобы взглянуть на Уилла, отбрасывали с глаз космы волос, и их защитники братья, достигшие почтенного семилетнего возраста.
Эту ораву он водил за орехами в Холселлский лес, а с наступлением холодов, когда выдавался ясный денек, собирал вместе с ними хворост и разводил костер в ложбине на склоне холма, где потчевал своих юных приятелей имбирными пряниками и показывал импровизированные сцены из жизни Панча и Джуди в исполнении самодельных кукол.
Такова была одна из его странностей.
Вторая заключалась в том, что, заходя в гости к друзьям, он имел обыкновение во время разговора растянуться во весь рост на ковре, и случайные посетители застав его в столь необычной позе, укреплялись во мнении, что, как и подобает нечистокровному англичанину он опасный и распущенный субъект.
Тем не менее статьи и речи Уилла послужили ему рекомендацией для тех семей, которые в силу недавно произошедшего размежевания партий примкнули к сторонникам реформы.
Его пригласили к Булстродам; но в их доме он не мог лежать на ковре, а его манера отзываться о католических странах так, словно с антихристом заключено перемирие, навела хозяйку дома на мысль, что интеллектуальные люди тяготеют к пороку.
Зато в доме мистера Фербратера, по иронии судьбы оказавшегося в одном лагере с Булстродом, Уилл стал любимцем всех дам, и в особенности маленькой мисс Ноубл. Повстречав ее с неизменной корзиночкой на улице, эксцентричный Уилл брал ее под руку на глазах у всего города и провожал к каким-нибудь ее протеже, которым мисс Ноубл несла в подарок сласти, утаенные из ее собственной порции за столом.
Но ни в одном доме он не бывал так часто и не лежал так много на ковре, как у Лидгейтов.
При всей своей несхожести мужчины отлично ладили между собой.
Лидгейт был резок, но не раздражителен и не обращал внимания на причуды здоровых людей, а Ладислав не обнаруживал своей чрезмерной обидчивости с теми, кто ее не замечал.
Зато с Розамондой он позволял себе и дуться, и капризничать, и случалось даже, говорил ей колкости, что задевало ее, хотя она и не показывала виду. Однако она все больше привыкала к нему, ее развлекали занятия музыкой, болтовня о всякой всячине, умение Уилла с легкостью переключиться на новую тему, несвойственное ее мужу, чья мрачная сосредоточенность часто сердила ее, как бы ласков и снисходителен он ни был, и укрепляла ее неприязнь к профессии врача.
Лидгейт, иронически относившийся к суеверным упованиям на реформу, при всеобщем полном пренебрежении к бедственному положению медицины, донимал иногда Уилла каверзными вопросами.
Как-то в марте вечером Розамонда сидела за чайным столиком в вишневом платье, отделанном у выреза лебяжьим пухом; Лидгейт, поздно возвратившийся после визитов, расположился в кресле у камина, перекинув через подлокотник ногу, и, слегка насупившись, просматривал страницы
"Пионера", причем Розамонда, заметив его озабоченность, старалась не глядеть в сторону мужа и мысленно благодарила всевышнего, что он не наградил ее угрюмым нравом.
Уилл Ладислав, растянувшись на ковре, рассеянно разглядывал поддерживающий портьеры карниз и чуть слышно мурлыкал
"Когда впервые я узрел твои черты", а спаниель растянулся на оставшемся кусочке ковра и, положив морду между вытянутыми лапами, поглядывал на узурпатора с безмолвным, но глубоким неодобрением.
Розамонда принесла Лидгейту чашку чаю, он отшвырнул газету и сказал Уиллу, который поднялся и подошел к столу:
- Вы напрасно так превозносите Брука в статье по поводу реформы, Ладислав. "Рупор" после этого станет чернить его еще ретивее.
- Не важно. Те, кто читают
"Пионер", не читают
"Рупор", - сказал Уилл, отхлебывая чай и расхаживая по комнате.
- Вы думаете, кто-нибудь читает газеты с целью обратиться в истинную веру?
Будь это так, мы заварили бы такую кашу, что никто не знал бы, на чьей он стороне.
- Фербратер не верит, что Брук может быть избран. Все, кто его сейчас поддерживает, в решающую минуту выдвинут другого кандидата.
- Попытка не пытка.
Ведь хорошо, когда в парламенте есть местный представитель.
- Почему? - спросил Лидгейт, имевший привычку резким тоном задавать этот неприятный вопрос.
- Они удачнее представляют местную тупость, - со смехом ответил Уилл и тряхнул кудрями. - А дома стараются не ударить в грязь лицом.
Брук малый неплохой, но если бы он так не рвался в парламент, он не стал бы себя утруждать заботами об арендаторах в своем поместье.
- Брук не годится в общественные деятели, - твердо и решительно заявил Лидгейт.
- Всякий, кто в него поверит, разочаруется; вот вам пример - наша больница.
Правда, там Булстрод взял все на себя и полностью руководит Бруком.
- Нам еще следует условиться, что понимать под общественным деятелем, заметил Уилл.
- В данном случае Брук подходящая фигура: когда люди пришли к твердому решению, как, скажем, сейчас, им не важно, каков их избранник, - им нужен голос.
- Все вы, авторы политических статей, таковы - превозносите какое-нибудь средство в качестве панацеи от всех недугов и превозносите людей, которые олицетворяют именно этот нуждающийся в исцелении недуг.
- А почему бы нет?
Сами того не ведая, эти люди помогут нам стереть их с лица земли, - сказал Уилл, умевший приводить экспромтом доводы, если собеседник застигал его врасплох.
- Недостаточный повод для того, чтобы внушать мистическую веру в целебность какого-то средства, заставляя проглатывать его целиком и направлять в парламент марионеток, способных лишь голосовать.
Вы сторонник оздоровления общества, но существует ли что-нибудь вредоноснее идеи, будто общество можно оздоровить при помощи политических махинаций?
- Все это прекрасно, дорогой мой.
Но исцеление ведь нужно с чего-то начинать, и согласитесь, что из тысячи причин, способствующих унижению народа, нельзя устранить ни единой, пока не проведена эта пресловутая реформа.
Послушайте, что сказал на днях Стенли: "Вот уж сколько времени парламент судачит по поводу каких-то пустяковых взяток, выясняет, действительно ли тот или иной получил гинею, тогда как каждый знает, что все места в палатах проданы оптом".
Ждать, когда в политиканах пробудится мудрость и сознание - как бы не так!