И медленно кружатся в хороводе,
Гонимом бурей...
Доротея вышла из церкви опечаленная главным образом твердой решимостью мистера Кейсобона не замечать своего молодого родственника, особенно отчетливо проявившейся в этот день.
Она не сочла поведение Уилла дерзким, мало того, восприняла его как дружественный жест, шаг к примирению, которого и сама желала.
Возможно, Уилл, так же как она, полагал, что, непринужденно встретившись с мистером Кейсобоном, они обменяются рукопожатиями и между ними вновь установятся мирные отношения.
Но с этой надеждой пришлось распроститься.
Мистер Кейсобон, возмущенный появлением Уилла, еще сильней ожесточился против него.
В это утро мистер Кейсобон чувствовал легкое недомогание - он не стал читать проповедь из-за одышки, поэтому Доротею не удивила его молчаливость за завтраком и еще менее удивило ее, что муж не проронил ни слова об Уилле Ладиславе.
Сама она по своему почину никогда бы не коснулась этой темы.
Время между завтраком и обедом они обычно проводили врозь, мистер Кейсобон почти всегда дремал в библиотеке, а Доротея у себя в будуаре занималась чтением любимых книг.
На столике у окна лежала стопка самых разнообразных книг от Геродота, которого ей помогал разбирать муж, до старинного ее друга Паскаля и
"Христианского года" Кебла.
Но сегодня она открывала их одну за другой и не могла прочесть ни строчки.
Все они казались ей прескучными: знамения накануне рождения Кира... старинные предания иудеев - боже мой!.. благочестивые рифмованные изречения... торжественные ритмы гимнов - все звучало монотонно, словно кто-то барабанил по деревяшке; даже цветы и трава уныло съеживались каждый раз, когда солнце пряталось за предвечерними облаками; ей опостылели даже мысли, которыми она привыкла утешаться, едва она представила себе, как много долгих дней ей предстоит провести с ними наедине.
Нет, совсем иной, вернее, более основательной поддержки жаждала ее душа, и жаждала все сильнее с каждым днем ее нелегкой супружеской жизни.
Ей все время приходилось изо всех сил стараться угодить мужу и не удавалось нравиться ему такой, какая она есть.
То, чего она хотела, к чему рвалась ее душа, было, по-видимому, недостижимо в ее жизни с мужем - ведь исполнять желания, не разделяя радости, это все равно что отказать.
По поводу Уилла Ладислава супруги с самого начала не могли прийти к согласию, а решительный отказ мистера Кейсобона выделить кузену его законную долю окончательно убедил Доротею, что муж ее не прав, а ока совершенно права, но бессильна.
Это ощущение бессилия сейчас совсем ее обескуражило: она жаждала любить и быть любимой.
Она жаждала работы, которая приносила бы видимые плоды, как солнце и как дождь, а ей казалось, что она заживо похоронена в гробнице и удел ее - унылый труд над тем, чему не суждено увидеть света.
Сегодня с порога своей гробницы она глядела, как Уилл Ладислав, оглядываясь на нее, уходит в далекий мир, полный живой деятельности и дружелюбия.
Читать ей не хотелось.
Ей не хотелось думать.
Навестить Селию, у которой недавно родился ребенок, она не могла, потому что по воскресеньям не закладывали карету.
Не найдя ни в чем прибежища от гнетущего чувства опустошенности, Доротея вынуждена была терпеть его, как терпят головную боль.
После обеда, когда обычно Доротея вслух читала мужу, мистер Кейсобон предложил пройти в библиотеку, где по его распоряжению зажгли свечи и затопили камин.
Он казался оживленным и был поглощен какой-то мыслью.
В библиотеке Доротея сразу заметила, что тома с заметками расположены на столе по-новому; мистер Кейсобон вручил жене знакомый том, содержавший оглавление ко всем остальным.
- Буду признателен вам, моя дорогая, - сказал он, усаживаясь, - если сегодня вечером вы почитаете мне не книгу, а вот это оглавление и в каждом пункте, где я скажу: "отметить", поставите крестик карандашом.
Это будет первый шаг в давно задуманной мною тщательной систематизации материала, и в процессе работы я вам укажу принципы отбора, прибегая к которым вы, надеюсь, сумеете оказать мне существенную помощь.
Эта просьба являлась всего лишь очередным свидетельством того, что после памятного разговора с Лидгейтом мистер Кейсобон, столь неохотно принимавший прежде помощь Доротеи, ударился в другую крайность и требовал теперь от жены самого деятельного участия в работе.
После того как Доротея два часа читала ему вслух заголовки и отмечала их крестиками, мистер Кейсобон сказал:
- Возьмем этот том наверх... а вместе с ним, пожалуйста, захватите и карандаш... если нам придется читать ночью, мы продолжим эту работу.
Надеюсь, она не наскучила вам, Доротея?
- Я охотнее всего читаю то, что вам хочется послушать, - сказала Доротея и ответила чистую правду; ее страшила перспектива, развлекая мужа чтением или на иной лад, не доставить ему, как всегда, ни капли радости.
Еще один пример впечатления, производимого Доротеей на окружающих ее людей: подозрительный и ревнивый супруг не сомневался в честности ее обещаний, в ее способности посвятить себя тому, что она считает правильным и благородным.
В последнее время он стал понимать, как ценны для него все эти ее свойства, и захотел единовластно ими обладать.
Ночью ей пришлось читать.
Молодость взяла свое, и утомленная Доротея уснула быстро и крепко. Ее пробудил свет; в полусне ей сперва показалось, что она взобралась на крутую гору и внезапно перед ней зарделся солнечный закат; Доротея открыла глаза и увидела мужа, который, завернувшись в теплый халат, сидел возле камина, где еще тлели угли.
Он не стал ее будить, а лишь зажег две свечи и опустился в кресло, ожидая, когда их свет разгонит сон Доротеи.
- Вам нездоровится, Эдвард? - спросила она, тотчас же поднявшись.
- Мне было не совсем удобно в лежачем положении.
Я немного посижу.
Доротея подбросила в камин дров, закуталась в шаль и сказала:
- Хотите, я вам почитаю?
- Буду очень вам признателен, Доротея, - немного мягче, чем обычно, ответил мистер Кейсобон.
- Мне совершенно не хочется спать: удивительно ясная голова.
- Я боюсь, как бы вам не повредило возбуждение, - сказала Доротея, вспомнив предостережения Лидгейта.
- Я не ощущаю чрезмерного возбуждения.
Мне думается легко.