Тон, которым это было произнесено, ясно указывал, что ему больше нечего здесь делать. Выпрямившись, он направился к Доротее.
Их взгляды встретились, вопросительно и печально.
Им не удавалось объясниться откровенно, и они могли только строить догадки о мыслях друг друга.
Уилл, которому не приходило в голову, что он имеет право на полученное Доротеей наследство, не сумел бы без посторонней помощи понять чувства, владевшие ею в эту минуту.
- До сих пор меня не огорчала моя бедность, - сказал он.
- Но она делается хуже проказы, если разлучает человека с тем, что для него всего дороже.
У Доротеи сжалось сердце, и ее негодование утихло.
Она ответила сочувственно и грустно:
- Беда приходит разными путями.
Два года назад я не подозревала об этом... не знала, как неожиданно может нагрянуть горе, как оно связывает тебе руки и заставляет молчать, хотя слова рвутся наружу.
Я даже презирала женщин за то, что они не пытаются изменить свою жизнь и не стремятся к лучшему.
Мне очень нравилось поступать по-своему, но от этого занятия я почти отказалась, - весело улыбаясь, закончила она.
- Я не отказался, но мне редко приходится поступать по-своему, - сказал Уилл.
Он стоял в двух шагах от нее, обуреваемый противоречивыми стремлениями и желаниями... ему хотелось заручиться неопровержимым доказательством ее любви, и он с ужасом представлял себе, в каком положении окажется, получив такое доказательство.
- Бывает так, что мы не можем добиться самого желанного для нас, ибо преграды непреодолимы, оскорбительны.
Вошел Прэтт и доложил:
- Сэр Джеймс Четтем дожидается в библиотеке, сударыня.
- Попросите сэра Джеймса сюда, - немедленно сказала Доротея.
И Доротею, и Уилла в этот миг словно пронизало электрическим током.
В обоих запылала гордость, и, не глядя друг на друга, они ждали сэра Джеймса.
Пожав руку Доротее, сэр Джеймс нарочито небрежно кивнул Ладиславу, который с такой же мерой небрежности ответил на кивок, а затем подошел к Доротее и сказал:
- Должен проститься с вами, миссис Кейсобон, и, вероятно, надолго.
Доротея протянула в ответ руку и сердечно с ним попрощалась.
Пренебрежительное и невежливое обращение сэра Джеймса с Уиллом задело ее самолюбие и вернуло ей решительность и твердость; от ее замешательства не осталось ни следа.
А когда Уилл вышел из комнаты, она с таким спокойным самообладанием взглянула на сэра Джеймса, спросив:
"Как Селия?", что он вынужден был скрыть досаду.
Да и что было толку ее обнаруживать?
Представить себе Ладислава в роли возлюбленного Доротеи сэру Джеймсу было столь неприятно, что он предпочел скрыть свое недовольство и тем самым отмести возможность подобных предположений.
Если бы кто-нибудь спросил, что именно его так ужасает, очень вероятно, что на первых порах он бы не дал более полного и внятного ответа, чем нечто вроде "этот Ладислав!"... хотя, поразмыслив, возможно, сослался бы на приписку к завещанию Кейсобона, которая, предусматривая для Доротеи особую кару, если она вздумает выйти замуж за Уилла, делала недопустимыми любые отношения между ними.
Ощущение собственного бессилия только увеличивало его антипатию к Уиллу.
Сэр Джеймс и не догадывался о важности своей роли.
Он вошел в гостиную как олицетворение сил, побуждающих Уилла расстаться с Доротеей, дабы не уронить свою гордость.
55
В ней есть изъян?
Когда б он был у вас!
Изъян - вина прекрасного броженье,
Изъян - всеочищающий огонь.
Преображающий густую тверди тьму
В хрустальный путь сияющего солнца.
Если молодость называют порой надежд, то часто только потому, что молодое поколение внушает надежды старшему; ни в каком возрасте, кроме юности, люди не бывают так склонны считать неповторимым и последним любое чувство, решение, разлуку.
Каждый поворот судьбы представляется им окончательным лишь потому, что он для них в новинку.
Говорят, пожилые перуанцы так и не приобретают привычки хладнокровно относиться к землетрясениям, но, вероятно, они допускают, что за очередным толчком последуют и другие.
Для Доротеи, еще не пережившей ту пору юности, когда опушенные длинными ресницами глаза, омывшись ливнем слез, сохраняют чистоту и свежесть, только что раскрывшегося цветка, прощание с Уиллом знаменовало полный разрыв отношений.
Он уезжает бог весть на сколько лет и, если когда и вернется, то уже совсем иным.
Ей неведомо было его истинное умонастроение - гордая решимость не позволить никому заподозрить в нем корыстного авантюриста, домогающегося благосклонности богатой вдовы, - и перемену в его обращении Доротея объяснила тем, что Уилл, как и она сама, счел приписку к завещанию мистера Кейсобона грубым и жестоким запретом, наложенным на их дружбу.
Никому, кроме них двоих, не интересные беседы, которыми они наслаждались со всем восторженным пылом молодости, навеки отошли в прошлое, став драгоценным воспоминанием.
И она предалась воспоминаниям, не сдерживаясь более.
В этом горьком наслаждении тоже не было ни проблеска надежды, и Доротея погрузилась в его сумрачную глубину, без слез выплакивая боль.
Она сняла со стены миниатюру, чего никогда не делала прежде, и держала перед собой, упиваясь сходством между этой женщиной, в свое время так же безжалостно осужденной людьми, и ее внуком, осуждению которого она противилась и сердцем и умом.
Сможет ли кто-нибудь, согретый нежностью женского сердца, упрекнуть ее за то, что она держала на ладони овальную миниатюру и прижималась к ней щекой, словно надеясь таким образом утешить безвинно осужденных?