- Вздор, Розамонда, - сердито ответил. Лидгейт.
- Тебе давно пора бы научиться полагаться на мое суждение о делах, в которых ты сама не смыслишь.
Я сделал нужные распоряжения, их следует теперь исполнить.
Что до моих родственников, то я ничего от них не жду и ничего не собираюсь просить.
Розамонда не шелохнулась.
Она думала о том, что если бы знала заранее, каким окажется ее муж, то ни в коем случае не вышла бы за него.
- Ну, не будем больше тратить времени на бесполезные слова, - заговорил как можно мягче Лидгейт.
- Нам еще нужно обсудить кое-какие подробности.
Дувр предлагает взять у нас назад часть столового серебра и те драгоценности, которые мы пожелаем возвратить.
Право, он ведет себя очень порядочно.
- Значит, мы будем обходиться без ложек и вилок? - спросила Розамонда таким тонким голоском, что, казалось, у нее и губы стали тоньше.
Она решила не спорить больше и не настаивать ни на чем.
- Разумеется, нет, душенька! - ответил Лидгейт.
- А теперь взгляни сюда, - добавил он, вытаскивая из кармана лист бумаги и разворачивая его. - Это счет мистера Дувра.
Видишь, если мы возвратим то, что я отметил в списке, общая сумма долга сократится более чем на тридцать фунтов.
Драгоценностей я не отмечал.
Вопрос о драгоценностях был особенно неприятен Лидгейту, но, повинуясь чувству долга, он преодолел себя.
Он не мог предложить Розамонде вернуть какой-нибудь из полученных от него во время сватовства подарков, но считал себя обязанным рассказать ей о предложении ювелира и надеялся на ее полное сочувствие.
- Мне незачем смотреть на этот список, Тертий, - невозмутимо произнесла Розамонда. - Можешь возвратить все, что тебе угодно.
Она упорно смотрела в сторону, и Лидгейт, покраснев до корней волос, опустил руку, в которой держал счет от ювелира.
Тем временем Розамонда с безмятежным видом вышла из комнаты. Лидгейт растерялся.
Вернется ли она?
Она держала себя с ним так отчужденно, словно они существа разной породы и между ними нет ничего общего.
Тряхнув головой, он с вызывающим видом сунул руки глубоко в карманы.
Что ж, у него остается наука, высокие цели, ради которых стоит трудиться.
Сейчас, когда у него не осталось других радостей, он должен удвоить усилия.
Но тут дверь отворилась, и снова вошла Розамонда.
Она принесла кожаный футляр с аметистами и крохотную корзиночку с остальными футлярами; положив то и другое на кресло, где только что сидела, она с достоинством произнесла:
- Здесь все драгоценности, которые ты мне дарил.
Можешь вернуть поставщику все, что захочешь, и из этих украшений, и из столового серебра.
Разумеется, я не останусь завтра дома.
Я уеду к папе.
Многие женщины предпочли бы гневный взгляд тому, который устремил на жену Лидгейт: он выражал безысходную убежденность, что отныне они чужие.
- И когда же ты возвратишься? - спросил он с горечью.
- К вечеру.
Маме я, конечно, ничего не скажу.
Не сомневаясь, что ведет себя самым безупречным образом, Розамонда вновь уселась за рабочий столик.
Поразмыслив минуту-другую, Лидгейт обратился к жене, и в его голосе прозвучала нотка былой нежности:
- Теперь, когда мы связаны с тобою, Рози, не годится тебе оставлять меня без помощи при первой же невзгоде.
- Конечно, нет, - сказала Розамонда, - я сделаю все, что мне подобает.
- Неприлично поручать такое дело слугам и просить их исполнить его вместо нас.
Мне же придется уехать... в котором часу, я не знаю.
Я понимаю, для тебя и унизительны, и неприятны все эти денежные дела.
Но, Розамонда, милая, наша гордость - а ведь моя задета так же, как твоя, право же, меньше пострадает, если мы возьмем на себя это дело и постараемся по возможности не посвящать в него слуг. Раз ты моя жена, то почему тебе не разделить и мой позор, если это позорно?
Розамонда не ответила сразу, но немного погодя сказала:
- Хорошо, я останусь дома.
- Забери свои драгоценности, Рози.
Я ни одной из них не возьму.
Зато я составлю список столового серебра, без которого мы можем обойтись, и его нужно немедленно упаковать и возвратить серебряных дел мастеру.
- Слуги узнают об этом, - не без сарказма заметила Розамонда.