Это, право же, довольно призрачное ухаживание.
Совсем иные картины представились Доротее, тут же обратившейся мыслью в прошлое.
Догадка, не о ней ли говорит Уилл, едва мелькнув, была вытеснена сомнением: можно ли сравнить их малочисленные мимолетные встречи и прочные отношения, по всей видимости установившиеся у него с другой особой, с которой он видится постоянно?
Именно к этой особе, вероятно, и относилось все сказанное им; с Доротеей же его связывала, как она всегда предполагала, просто дружба, на которую ее муж так жестоко наложил запрет, оскорбительный и для нее, и для Уилла.
Она стояла молча, потупив глаза, и перед ее мысленным взором теснились картины, все более укреплявшие ужасную уверенность в том, что Уилл имел в виду миссис Лидгейт.
Почему же, однако, ужасную?
Просто он счел нужным сообщить ей, что и в этой ситуации был безупречен.
Ее молчание его не удивило.
В его мыслях тоже царил сумбур, и он с отчаянием сознавал, что разлука немыслима, что-то должно ее предотвратить, некое чудо, и уж никоим образом не те осторожные фразы, которыми они сейчас обмениваются.
Да и любит ли она его? Он не мог не признаться себе, что огорчился бы, если бы разлука не причинила ей боли; не мог бы отрицать, что все его слова подсказаны желанием увериться в ее взаимности.
Оба не заметили, долго ли они простояли.
Доротея, наконец, подняла взгляд и собиралась заговорить, как вдруг дверь открылась и появился лакей, сказав:
- Лошади поданы, сударыня. Изволите ехать?
- Сейчас, - сказала Доротея.
Затем, оборотившись к Уиллу, произнесла: Мне еще нужно написать кое-какие распоряжения для экономки.
- Мне пора идти, - сказал Уилл, когда дверь снова затворилась, и сделал к Доротее несколько шагов.
- Я завтра уезжаю из Мидлмарча.
- Вы поступаете во всех отношениях достойно, - тихим голосом сказала Доротея, ощущая такую тяжесть на сердце, что ей трудно было говорить.
Она протянула ему руку, и Уилл не задержал ее в своей, ибо слова ее показались ему принужденными и холодными до жестокости.
Глаза их встретились, его взгляд выражал досаду, взгляд Доротеи - только грусть.
Взяв папку, он повернулся к выходу.
- Я никогда дурно не думала о вас.
Прошу вас, не забывайте меня, сдерживая слезы, проговорила Доротея.
- Зачем вы это говорите? - раздраженно ответил Уилл.
- Скорее нужно опасаться, как бы я не забыл все остальное.
В этот миг в нем вспыхнул непритворный гнев и побудил его уйти немедля.
Для Доротеи все слилось воедино - его последние слова, прощальный поклон у дверей и ощущение, что его уже нет в библиотеке.
Она опустилась в кресло и застыла в неподвижности, ошеломленная стремительным водоворотом образов и чувств.
Прежде всего возникла радость, хотя грозила обернуться горем радостной была догадка, что любил он ее, что отрекся он от любви к ней, а не от какой-то иной, предосудительной и запретной, несовместимой с его представлением о чести.
Им придется расстаться, но - Доротея глубоко вздохнула, чувствуя, как к ней возвращаются силы, - она сможет теперь думать о нем без запрета.
Так расставаться было легче: можно ли грустить, впервые осознав, что любишь и любима?
Словно растаяла тяжелая ледяная глыба, которая давила на ее сознание, и оно ожило; прошлое воротилось в более явственном виде.
Неизбежная разлука не умаляла радости - быть может, даже делала ее полнее в этот миг: ни у кого теперь не повернется язык их упрекнуть, никто с презрительным изумлением не бросит на них взгляда.
Решение Уилла делало упреки неуместными, а изумление - почтительным.
Всякий, кто взглянул бы на нее в эту минуту, увидел бы, как ее мысли воодушевляют ее.
Взяв лист бумаги, она не задумываясь набросала указания для экономки: когда наши умственные способности обострены, мы каждой мелочи, которая потребовала внимания, уделяем его так же щедро, как свет солнца заливает узенькую щель.
Надевая шляпку, она оживленно попрощалась с экономкой. Скорбный вдовий чепчик обрамлял разрумянившееся лицо с заблестевшими глазами.
Сев в карету, она откинула тяжелые плерезы и все выглядывала из окна: не этой ли дорогой пошел Уилл?
Она гордилась его безупречным поведением, и все ее чувства пронизывала радостная мысль: "Я была права, когда его защищала".
Карета ехала быстро, кучер привык вовсю погонять серых, ибо покойному мистеру Кейсобону всегда не терпелось поскорее вернуться к письменному столу.
Ночью прошел дождь, он прибил пыль, и отрадно было катить по дороге, под синим куполом неба, высоко вздымавшимся над скоплениями облаков.
Казалось, на земле, раскинувшейся под безбрежным небом, все дышит счастьем, и Доротее захотелось догнать Уилла и взглянуть на него еще раз.
А вот и он за поворотом дороги, шагает с папкой под мышкой; но уже в следующий миг, когда карета поравнялась с Уиллом и он приподнял шляпу, у Доротеи защемило сердце оттого, что она так торжествующе пронеслась мимо него.
Даже оглянуться у нее не было сил.
Словно какая-то бездушная толпа разделила их и погнала по разным дорогам, все больше отдаляя друг от друга, - так стоило ли оглядываться?
Сделать ему какой-нибудь знак, который можно было бы расшифровать словами:
"Зачем нагл разлучаться?" было так же невозможно, как остановить карету и подождать, пока он подойдет.
Куда уж там, когда благоразумие обрушивало на нее сонмы причин, запрещающих даже помыслить о том, что будущее, может быть, отменит решение этого дня.
"Жаль, что я не знала прежде... Жаль, что он не узнал... мы были бы тогда счастливы, думая друг о друге, и разлука не страшила бы нас.
А если бы я еще могла дать ему денег и облегчить его жизнь!" - вот мысли, которые преследовали ее настойчивее прочих.