Судя по счету, Рафлс прожил в местной гостинице три дня и не скупился на расходы, а поскольку при Рафлсе не имелось багажа, он скорее всего оставил свой чемодан в гостинице в счет долга, чтобы сэкономить деньги на проезд; к тому же и кошелек его оказался пустым, а в карманах сыскалось лишь два шестипенсовика и несколько пенни.
Булстрод немного успокоился, убедившись, что Рафлс после памятного рождественского визита и впрямь держался на почтительном расстоянии от Мидлмарча.
В том, чтобы пересказывать старинные сплетни о мидлмарчском банкире людям, которые о нем и слыхом не слыхали, Рафлсу не было ни удовольствия, ни чести.
Впрочем, беды не будет, даже если он их пересказал.
Самое главное - не выпускать его из поля зрения до тех пор, пока остается опасность, что в новом приступе безумия он еще раз вздумает повторить историю, рассказанную Кэлебу Гарту; Булстрод особенно опасался, как бы этот приступ не случился при Лидгейте.
Сославшись на бессонницу и на тревогу за больного, он провел у его постели всю ночь, а экономке велел спать не раздеваясь, чтобы быть готовой, когда он ее позовет.
Он добросовестно выполнял распоряжения врача, хотя Рафлс то и дело требовал коньяку, заявляя, что он проваливается, что под ним проваливается земля.
Больной не спал всю ночь и очень беспокойно вел себя, но оставался робким и послушным.
После того как ему принесли прописанную Лидгейтом еду, к которой он не прикоснулся, и отказались принести напиток, которого он требовал, он с ужасом воззрился на Булстрода и стал молить его не гневаться, не обрекать его на голодную смерть и страшными клятвами клялся, что не сказал никому ни слова.
По мнению Булстрода, даже это утверждение незачем было слушать Лидгейту; еще более опасная перемена в состоянии больного случилась на рассвете когда Рафлс, внезапно вообразив, будто доктор уже здесь начал жаловаться ему на Булстрода, который хочет уморить его голодной смертью за то, что он проговорился, в то время как он, Рафлс, никому не сказал ни слова.
Булстроду пришли сейчас на помощь его прирожденная целеустремленность и властность.
Этот хрупкий на вид человек, взволнованный и потрясенный не менее Рафлса обрел в критических обстоятельствах силы и в течение ночи и утра, каждым движением и самим обликом своим напоминая лишенный жизненного тепла одушевленный труп, напряженно обдумывал, чего ему следует остерегаться и каким образом обрести безопасность.
Несмотря на молитвы которые он возносил, несмотря на мысленные соболезнования жалкому, нераскаянному грешнику и мысленную же готовность претерпеть наказание свыше, но не пожелать зла ближнему - несмотря на все эти попытки претворить слова в умонастроение, в его воображении все настойчивее и ярче вырисовывался желанный исход событий.
И желание, обретя форму, казалось извинительным.
Он не мог не думать о смерти Рафлса, а в ней не мог не видеть своего избавления.
Что особенного случится, если это жалкое создание перестанет существовать?
Рафлс не раскаялся. Но ведь сидящие в тюрьмах преступники тоже не каются, тем не менее закон выносит им приговор.
Если провидение вынесло Рафлсу смертный приговор, то никакого греха нет в том, чтобы считать его смерть желанным исходом... надо только самому не ускорять его, добросовестно выполнять все врачебные предписания.
Но даже и в этом возможен просчет - сделанные человеком предписания бывают иногда ошибочными. Лидгейт говорил, какое-то лечение ускоряет смерть... не случится ли того же с его собственной методой?
Хотя, разумеется, самое главное - руководствоваться добрыми намерениями.
И Булстрод решил не подменять намерение желанием.
Его намерение, мысленно заявил он, состоит в том, чтобы повиноваться предписаниям.
Отчего он усомнился в их целесообразности?
Это пустилось на обычные свои уловки желание, всегда готовое использовать себе на благо скептицизм, неуверенность в результатах, любую неясность, которую можно истолковать как беззаконие.
Несмотря на все это, он выполнял предписания.
Ему невольно то и дело вспоминался Лидгейт, и состоявшийся у них накануне утром разговор вызвал теперь у банкира чувства, каких и в помине не было во время разговора.
Тогда его мало тревожили огорчение Лидгейта из-за перемен, готовящихся в больнице, а также его обида на вполне оправданный, по мнению Булстрода, отказ в неуместной просьбе.
Оживляя в памяти этот разговор, он испугался, не нажил ли себе в Лидгейте врага, и ему захотелось его смягчить, а точнее, оказать обязывающую к благодарности услугу.
Он пожалел, что сразу же не согласился дать доктору в долг эту показавшуюся ему непомерной сумму.
Ибо если, слушая бред Рафлса, доктор заподозрит что-нибудь неладное или даже узнает наверное, Булстрод чувствовал бы себя спокойней, зная, что тот многим ему обязан.
Но сожаление, быть может, пришло слишком поздно.
Странная, достойная жалости борьба происходила в душе этого несчастного человека, долгие годы мечтавшего быть лучше, нежели он есть, усмирившего свои себялюбивые страсти и облекшего их в строгие одежды, так что они сопутствовали ему, словно благочестивый хор, до нынешнего дня, когда, объятые ужасом, прекратили петь псалмы и жалобно возопили о помощи.
Лидгейт приехал только после полудня - он объяснил, что его задержали. Булстрод заметил, что доктор очень расстроен.
Впрочем, Лидгейт тотчас занялся больным и стал подробно расспрашивать обо всем происходившем в его отсутствие.
В состоянии Рафлса заметно было ухудшение, он почти не прикасался к еде, ни единой минуты не спал, был беспокоен, бредил, но пока не буйствовал.
Вопреки опасениям Булстрода, он не обратил внимания на доктора и бормотал себе под нос нечто несвязное.
- Как вы его находите? - спросил Булстрод, оставшись с доктором наедине.
- Ему хуже.
- Сегодня вы меньше, чем вчера, надеетесь на благоприятный исход?
- Нет, я все же думаю, что он может выкарабкаться.
Вы сами будете ухаживать за ним? - спросил Лидгейт, вскинув взгляд на Булстрода и смутив его этим внезапным вопросом, который, впрочем, задал вовсе не потому, что заподозрил неладное.
- Я полагаю, да, - ответил Булстрод, тщательно взвешивая каждое слово.
- Миссис Булстрод уведомлена о причинах, которые задерживают меня здесь.
В то же время миссис Эйбл с мужем недостаточно опытны, так что я не Могу полностью на них положиться. Кроме того, я не считаю себя вправе возлагать на этих людей подобную ответственность.
Вы, я думаю, захотите дать мне новые распоряжения.
Самым главным из новых распоряжений оказалось предписание давать больному весьма умеренные дозы опия, если бессонница продлится еще несколько часов.
Опий доктор предусмотрительно привез с собой и подробно рассказал, какой величины должны быть дозы и после скольких приемов лечение следует прервать.
Он особенно подчеркнул, что давать опий без перерыва опасно, и повторил свой запрет насчет алкоголя.
- Насколько я могу судить, - заключил он, - главную угрозу для больного представляют возбуждающие средства.
Он может выжить, даже находясь на голодной диете.