Поначалу миссис Булстрод считала, что предлагать вопросы миссис Плимдейл окажется легче, нежели другим. К своему удивлению, она обнаружила, что старая подруга отнюдь не всегда годится на роль конфидантки: слишком свежи в памяти беседы с ней при совершенно иных обстоятельствах, нет желания служить предметом жалости и выслушивать горькие истины от той, с кем ты в течение долгих лет привыкла обращаться покровительственно.
По временам миссис Плимдейл перемежала беседу загадочными заверениями в своей решимости ни в коем случае не изменять старинной дружбе, каковые окончательно убедили миссис Булстрод, что произошла какая-то беда, и вместо того, чтобы со свойственной ей прямотой спросить:
"На что ты намекаешь?", она поспешила удалиться, боясь услышать нечто более определенное.
Полная смятения, она все больше убеждалась, что, как видно, дело не в финансовых потерях, а в чем-то более серьезном, ибо от ее внимания не укрылось, как и "Селина", и миссис Хекбат деликатно пропускали мимо ушей все ее упоминания о муже, словно речь шла о чем-то постыдном.
Торопливо распростившись с подругой, миссис Булстрод велела кучеру ехать к складу мистера Винси.
За то краткое время, которое, терзаемая неизвестностью, она провела в карете, ужас ее достиг таких пределов, что, когда она вошла в контору к брату, у нее дрожали колени, а всегда румяное лицо стало мертвенно-бледным.
Обуревавшее ее волнение отчасти передалось и ему. Он встал, шагнул ей навстречу, взял за руку и со свойственной ему порывистостью воскликнул:
- Бог да поможет тебе, Гарриет! Ты знаешь все!
Пожалуй, этот миг был самым тяжким.
В пору великих потрясений такие минуты, когда все чувства напряжены до предела, приоткрывают главное в натуре человека и позволяют предсказать, чем завершится борьба, которая пока еще длится.
Если бы не воспоминание о Рафлсе, быть может, даже в этот миг воображению миссис Булстрод не рисовалось бы иной беды, кроме разорения. Но сейчас полные глубокой жалости слова и лицо брата внезапно навели ее на мысль, не совершил ли мистер Булстрод чего-нибудь дурного... затем она с ужасом представила себе мужа обесчещенным, а затем, пережив миг жгучего стыда, когда она ощущала себя словно выставленной на всеобщее обозрение, она перенеслась к нему единым порывом сердца, чтобы, скорбя, но не укоряя, разделить с ним позор и одиночество.
Все это пронеслось в ее сознании молниеносно, она успела только опуститься в кресло и взглянуть на брата, стоявшего рядом.
- Я ничего не знаю, Уолтер.
Что произошло? - спросила она слабым голосом.
Он рассказал ей все, отрывисто, бессвязно, всячески стараясь подчеркнуть, что в обвинениях многое не доказано, в особенности обстоятельства, связанные с Рафлсом.
- Без пересудов не обойтись, - сказал он.
- Даже если человека оправдают присяжные, все равно у него за спиной судачат, перемигиваются, качают головами... так уж водится, и безразлично, виноват он или нет.
Страшный удар, он сокрушил и Лидгейта, не только Булстрода.
Не берусь судить, что в этих слухах правда.
Я об одном только жалею: что нам пришлось услышать эти имена - Булстрод и Лидгейт.
Лучше бы ты до конца своих дней осталась Винси и Розамонда - также.
Миссис Булстрод промолчала.
- Но не падай духом, Гарриет.
Тебя никто ни в чем не обвиняет.
А я тебя не оставлю, что бы ты ни решилась предпринять, - сказал брат с грубоватой, но искренней нежностью.
- Проводи меня до кареты, Уолтер, - сказала миссис Булстрод.
- Я еле держусь на ногах.
По возвращении домой она могла лишь сказать дочери:
- Я плохо чувствую себя, душенька, мне придется лечь.
Позаботься об отце.
Пусть никто ко мне не входит.
Обедать я не буду.
Она заперлась в своей комнате.
Ей требовалось время, чтобы утихла боль, чтобы смириться со своей новой судьбой, с жизнью, подрезанной под корень, и уж затем со всей решимостью занять определенное ей ныне положение Муж предстал перед ней в неожиданном, безжалостно ярком свете, и судить его снисходительно она не могла: ей вспомнилось, как в течение, двадцати лет супружества она благоговейно преклонялась перед ним, утаившим от нее столь многое, и могла назвать его только гнусным обманщиком Он женился на ней, скрыв от нее свое темное прошлое, и она больше не верила ему и не смела защищать от самых страшных обвинений, которые на него возводили.
Прямодушная, привыкшая жить на виду, она особенно горько страдала, разделяя с ним заслуженный позор.
Но эта дурно образованная женщина, чья речь и привычки являли собой весьма пеструю смесь, знала, что такое верность.
Человека, с которым она прожила в богатстве и довольстве почти половину жизни, неизменно окруженная его нежной заботой, постигла кара, значит, его немыслимо предать.
Есть предательницы, сидящие за одним столом, возлежащие на том же ложе и иссушающие душу того, кто предан ими, своей холодной близостью.
Она знала, что когда отопрет дверь, то отопрет ее, готовая прийти к мужу и разделить его горе, а о вине его сказать: скорблю и не упрекаю.
Но ей нужно было время, чтобы собраться с силами, ей нужно было оплакать прощание с прежней гордой, беспечальной жизнью.
Решившись, наконец, она принялась готовиться к встрече с мужем, и бессердечный наблюдатель мог бы счесть ее поступки блажью. Всем зрителям, и видимым, и невидимым, она показывала как умела, что начала новую жизнь, в которой избрала своим уделом смирение.
Она сняла все украшения и надела простое черное платье, гладко причесала пышно взбитые волосы, а нарядную шляпку с пером сменила на простой чепец, в котором неожиданно стала похожа на методистку старых времен.
Булстрод, знавший, что жена ездила в город, а воротившись, сказалась больной, провел все это время в не меньшем волнении.
Он предвидел еще прежде, что она может узнать правду от посторонних, и предпочитал это необходимости сделать признание самому.
Но сейчас он ожидал ее в мучительной тревоге.
Он заставил дочерей уйти из комнаты и, хотя позволил принести ему еду, не прикоснулся к ней.
Он чувствовал, как погружается в пучину горя, ни в ком не вызывая сострадания.
Жена, быть может, никогда уже не взглянет на него с любовью.
А если обратиться к богу, ему казалось, бог не даст ответа, а лишь пошлет ему возмездие.
Было уже восемь часов, когда отворилась дверь и вошла она.