- Ты меня слышишь? - прогремел Лидгейт.
- Да, разумеется, я слышу тебя, - сказала Розамонда, грациозно повернув в сторону головку на лебединой шее.
Лидгейт неграциозно тряхнул головой и тотчас вышел, чувствуя, что не ручается за себя.
У Розамонды не возникло мысли, что для его категоричности имеются особые причины, она просто подумала, что муж становится все более невыносимым.
Зная наперед, как мало участия проявляет она к его делам, Лидгейт давно уже ей ничего не рассказывал, и о злополучной тысяче фунтов Розамонде было известно лишь, что она одолжена у ее дяди Булстрода.
Сейчас, когда их денежные затруднения остались позади, ей казались совершенно необъяснимыми неприятная угрюмость Лидгейта и явная отчужденность знакомых.
Если бы приглашения были приняты, Розамонда заехала бы к родителям, у которых не была уже несколько дней, и пригласила мать и остальных; сейчас она надела шляпку и отправилась туда расспросить, что случилось и почему все, словно сговорившись, избегают их, оставляя ее наедине с нелюдимым, неуживчивым супругом.
Она пришла после обеда и застала отца к мать в гостиной.
Они печально посмотрели на нее, сказав:
"Это ты, душенька!" - и ни слова больше.
Никогда она не видела отца таким подавленным. Сев рядом с ним, она спросила:
- Что-то случилось, папа?
Мистер Винси промолчал, а жена его сказала:
- Ах, душенька, неужели ты еще не слыхала?
Не сегодня-завтра придется узнать.
- Что-нибудь с Тертием? - спросила Розамонда, бледнея: ей вспомнилась его казавшаяся непонятной угрюмость.
- Да, милочка, увы.
Только подумать, сколько огорчений приносит тебе этот брак.
Сперва долги, а нынче и похуже.
- Постой, Люси, постой, - вмешался мистер Винси.
- Розамонда, ты еще ничего не слыхала о дяде Булстроде?
- Нет, папа, - ответила бедняжка, чувствуя, что до сих пор не знала еще настоящей беды, стиснувшей ее сейчас железной хваткой, от которой замерло ее сердечко.
Отец все рассказал ей, добавив в конце:
- Тебе следовало узнать правду, дорогая.
Лидгейту, я думаю, придется уехать.
Все обстоятельства против него.
Сомневаюсь, чтобы он смог оправдаться.
Сам я не виню его ни в чем, - закончил мистер Винси, прежде всегда готовый бранить зятя.
Розамонда похолодела.
За что ей выпала эта жестокая доля - стать женой человека, о котором ходят позорные слухи?
Нас часто более всего страшит не само преступление, а связанный с ним позор. Беда ее была бы много горше, если бы муж и в самом деле совершил нечто преступное, но сделать такой вывод Розамонда смогла бы, только основательно обдумав и взвесив все обстоятельства - занятие, которому она не предавалась никогда.
Большего позора, казалось ей, не существует.
Как наивна и доверчива была она, когда так радовалась, выйдя замуж за этого человека и породнившись с его семьей!
Впрочем, со свойственной ей сдержанностью она лишь сказала родителям, что если бы Лидгейт ее слушался, он бы уже давно уехал из Мидлмарча.
- Девочка отлично держится, - сказала мать после ее ухода.
- Что ж, слава богу! - отозвался мистер Винси, подавленный гораздо более, чем дочь.
Но Розамонда вернулась домой, пылая праведным гневом.
В чем повинен ее муж, как он в действительности поступил?
Она не знала.
Почему он ничего ей не сказал?
Он не счел нужным поговорить с ней об этом предмете разумеется, и она не станет с ним говорить.
У нее мелькнула мысль уйти к родителям, но, подумав, Розамонда ее отмела - унылая перспектива жить в родительском доме, будучи замужем. Розамонда не представляла себе, как она сможет существовать в столь странной ситуации.
В течение последующих двух дней Лидгейт заметил происшедшую с женой перемену и понял, что она все знает.
Заговорит она с ним или так и будет до скончания веков молчать, намекая таким образом, что верит в его виновность?
Вспомним, Лидгейт находился в том болезненно-угнетенном состоянии духа, в котором мучительно почти любое соприкосновение с людьми.
Правда, и у Розамонды имелись причины жаловаться на его недоверчивость и скрытность. Но, глубоко обиженный, он оправдывал себя: нет, не зря он так боялся поделиться с ней своей бедой - ведь сейчас, когда ей все известно, она и не думает заговорить с ним.
И все же ему не давало покоя сознание своей вины и все труднее становилось выносить их взаимное молчание. Они были похожи на людей, потерпевших крушение, которые носятся по морю на одном обломке судна, не глядя друг на друга.
"Я глупец, - подумал он, - чего я ждал?
Ведь обвенчался я не с помощью, а с заботой".
В тот же вечер он сказал: