- Вы и великодушны и богаты, - сказал он. - И в ваших силах осуществить и то и то, если это осуществимо.
Но...
Он замялся, рассеянно глядя в окно. Доротея молча ждала продолжения.
Но вот он повернулся к ней и выпалил:
- Стоит ли умалчивать? Вы знаете, какие оковы налагает брак.
Вы все поймете.
Сердце Доротеи забилось чаще.
Так это горе ведомо и ему?
Однако она не решилась что-нибудь сказать, и он продолжил:
- Я теперь ничего не могу предпринять, ни единого шага, не думая о благополучии моей жены.
То, что я предпочел бы делать, будь я одинок, стало для меня невозможным.
Я не могу видеть ее несчастной.
Она вышла за меня замуж, не зная, что ее ждет, и, может быть, совершила ошибку.
- Я знаю, знаю, вы не смогли бы причинить ей боль, если бы вас не вынудили обстоятельства, - сказала Доротея, в памяти которой ожила ее собственная супружеская жизнь.
- А она решительно не желает здесь оставаться.
Ей хочется уехать.
Ей надоели наши неурядицы, а с ними опротивел и Мидлмарч, - вновь перебил ее Лидгейт, боясь, что Доротея скажет слишком много.
- Но когда она поймет, сколько добра вы сможете сделать, если останетесь... - возразила Доротея и взглянула на Лидгейта, удивляясь, как мог он забыть все, что они только что обсуждали.
Он ответил не сразу.
- Она не поймет, - отозвался он угрюмо, предположив поначалу, что его слова не нуждаются в пояснении.
- Да и у меня самого уже нет больше сил барахтаться в этой трясине.
- Он немного помолчал и вдруг, поддавшись желанию показать Доротее, как нелегка его жизнь, сказал: - Дело в том, что моя жена довольно смутно представляет себе все случившееся.
У нас не было возможности о нем поговорить.
Не могу сказать с уверенностью, как рисуется ей дело: может быть, она опасается, не совершил ли я и впрямь какой-то подлости.
Виновен в этом я - мне следовало быть с ней более откровенным.
Но я мучительно страдал.
- Можно мне навестить ее? - с жаром спросила Доротея.
- Она не отвергнет мое сочувствие?
Я скажу ей, что никто не вправе осудить вас и вы ответственны лишь перед собой.
Я скажу, что только низкие люди способны вас подозревать.
Я волью бодрость в ее душу.
Вы у нее спросите, можно ли мне к ней приехать?
Мы с ней уже Однажды виделись.
- Разумеется, можно, - обрадованно отозвался Лидгейт.
- Она будет польщена, я думаю, ее ободрит доказательство, что хотя бы вы сохранили ко мне некоторое уважение.
Я не буду предупреждать ее о вашем приезде, не то она решит, будто вы исполняете мою просьбу.
Я отлично понимаю, что должен был все рассказать ей сам, не передоверяя никому, но...
Он умолк, и на мгновение наступила тишина.
Доротея не стала говорить о том, как хорошо ей известны невидимые преграды, препятствующие объяснению жены и мужа.
Тут и сочувствие могло нанести рану.
Поэтому, возвратившись в более безопасные сферы, она оживленно произнесла:
- А когда миссис Лидгейт узнает, что у вас есть друзья, которые в вас верят и не отступаются от вас, она, быть может, захочет, чтобы вы не уезжали и не отказывались от давних надежд, а продолжали заниматься делом, которое себе выбрали.
И тогда вы, возможно, поймете, что нужно согласиться на мое предложение и продолжить работу в больнице.
Как же может быть иначе, ведь вы по-прежнему считаете, что только там ваши знания принесут наибольшую пользу.
Лидгейт на это ничего не ответил, и она поняла, что он колеблется.
- Я не требую от вас немедленного решения, - проговорила она мягко.
- Я вполне могу подождать несколько дней, прежде чем отвечу мистеру Булстроду.
Лидгейт еще немного помолчал, но когда заговорил, ответ его звучал весьма решительно.
- Нет. Я предпочитаю не тратить времени на ненужное раздумье.
Я потерял уверенность в себе, точнее - не могу теперь определить, что мне будет по силам при изменившихся обстоятельствах.