Было ясно, что, как она и ожидала, Лидгейт ничего не знал об обстоятельствах их предыдущей встречи. Мало того, он, кажется, предполагал, будто их беседа протекала именно так, как задумала гостья.
Доротея заготовила записку, где просила Розамонду о встрече, и передала бы ее со служанкой, не попадись ей возле входа Лидгейт. Сейчас она с тревогой ожидала, какой ответ он принесет.
Он проводил ее в гостиную, затем вынул из кармана письмо и вручил его Доротее со словами:
- Я написал его ночью и хотел отвезти в Лоуик.
Когда испытываешь чувство признательности, слишком сильное, чтобы выразить его заурядными изъявлениями благодарности, то лучше написать, тогда хотя бы сам не слышишь, как несоразмерны слова оказанному благодеянию.
Лицо Доротеи просветлело.
- Это я должна быть благодарна, поскольку выполнена моя просьба.
Вы ведь согласились? - спросила она, внезапно охваченная сомнением.
- Да, сегодня чек послан Булстроду.
Больше он ничего не прибавил и поднялся наверх к Розамонде, которая лишь недавно завершила свой туалет и сидела в томной позе, раздумывая, что делать дальше, так как не привыкла находиться в неподвижности и, даже будучи в печальном настроении, рассеянно и вяло продолжала заниматься рукоделием или расстановкой вещиц на туалетном столике, или еще чем-нибудь в таком же роде.
Она выглядела больной, но к ней вернулась прежняя манера держаться, и Лидгейт не решился обеспокоить ее вопросами.
Утром он лишь рассказал ей о письме Доротеи и вложенном в это письмо чеке, затем сказал:
- Приехал Ладислав. Он заходил вчера вечером, Рози. Надо думать, зайдет и сегодня.
Вид у него прескверный: подавленный, усталый.
Розамонда ничего на это не ответила.
Сейчас, поднявшись к ней вторично, он мягким голосом сказал:
- Рози, милая, к нам снова пришла миссис Кейсобон. Тебе ведь будет приятно с ней повидаться?
- Розамонда вздрогнула и покраснела, но Лидгейт не удивился, помня, в какое волнение поверг ее вчерашний разговор, благодетельное волнение, как он думал, ибо, казалось, оно способствовало ее сближению с мужем.
Розамонда не посмела ответить отказом.
Она не посмела сказать даже двух слов о вчерашней встрече с миссис Кейсобон.
Зачем она явилась снова?
Розамонда этого не знала и боялась строить догадки, так как после жестокой выходки Уилла Ладислава даже мысль о Доротее была для нее нестерпима.
Но растерянная, униженная, она не смогла ответить, что не желает видеть миссис Кейсобон.
Она не сказала, что примет гостью, лишь молча встала, и Лидгейт со словами: "Я должен сейчас же уйти", - накинул ей на плечи шаль.
Тут Розамонда вдруг сказала:
- Вели, пожалуйста, Марте никого не принимать.
Лидгейт согласился, полагая, что правильно истолковал желание жены.
Он проводил ее до двери гостиной и здесь расстался с ней, подумав про себя, что он порядком бестолковый муж, если ему приходится прибегать к посредничеству посторонней женщины, добиваясь доверия собственной жены.
Розамонда, входя в гостиную, плотно запахнула мягкую шаль, и столь же плотно она запахнула холодной сдержанностью душу.
Уж не пришла ли к ней миссис Кейсобон говорить об Уилле?
Если так, это непозволительная вольность, и Розамонда с ледяным бесстрастием даст ей отпор.
Уилл слишком больно задел ее гордость, и она не чувствовала себя виноватой перед ним и миссис Кейсобон: нанесенная ей обида - страшнее.
Доротея была не только женщиной, которую ей "предпочли", она пришла на помощь Лидгейту, спасла его от беды и этим благодеянием окончательно вознеслась над Розамондой, так что бедняжке, чьи мысли были в полнейшем смятении, чудилось, будто эта женщина явилась к ней в дом, движимая недобрым желанием утвердиться в своем торжестве.
Впрочем, не только Розамонда, но и любой другой, зная лишь внешнюю сторону дела и не подозревая об истинных побуждениях Доротеи, мог бы недоумевать, зачем она пришла.
Словно очаровательный призрак прежней Розамонды, грациозно задрапированный в мягкую белую шаль, с неизменно кротким и невинным выражением младенчески нежно очерченных щек и губок, она остановилась в трех шагах от гостьи и холодно ей поклонилась.
Но Доротея, непосредственная, как всегда, уже сняла перчатки, приблизилась к Розамонде и протянула ей руку.
Розамонде не удалось отвести в сторону взгляд, не удалось уклониться от рукопожатия Доротеи, которая с материнской нежностью стиснула ее руку в своей, устремив на Розамонду грустный, но открытый и приветливый взгляд, и у той немедленно мелькнула мысль, не ошиблась ли она, не судит ли о побуждениях гостьи предвзято?
От зорких глаз Розамонды не укрылось, как изменилось и побледнело за день лицо миссис Кейсобон, и ее тронуло его кроткое, доброе выражение, твердое и ласковое пожатие руки.
Но Доротея переоценила свои силы: ясность мысли, стремительный ее бег явились следствием нервного возбуждения - состояния опасного, делавшего ее хрупкой, как тончайшее венецианское стекло. Взглянув на Розамонду, она внезапно почувствовала, что сердце готово выскочить у нее из груди, и не могла произнести ни слова - все ее силы ушли на то, чтобы сдержать рыдания.
Ей это удалось - невыплаканные слезы лишь мгновенной тенью омрачили ее лицо, но Розамонда заметила и это и еще больше усомнилась в правильности своей догадки о том, с каким намерением пришла к ней миссис Кейсобон.
Так ни словом не обменявшись, они сели в кресла, которые оказались к ним ближе остальных, и кресла эти оказались также стоящими рядом друг с другом, а ведь Розамонда, войдя в комнату и кланяясь, намеревалась сесть как можно дальше от миссис Кейсобон.
Но ее уже не занимало, как все произойдет, ей одно только хотелось знать: что же случится?
И Доротея заговорила с ней совершенно просто, поначалу неуверенно, затем голос ее окреп.
- Я приехала вчера с намерением, которое не полностью осуществила, вот почему я снова здесь.
Вы не сочтете меня назойливой, узнав, что я пришла сюда поговорить с вами о той несправедливости, жертвой которой стал мистер Лидгейт?
Вы воспрянете духом, - не так ли? - если я вам сообщу об обстоятельствах, о которых сам он не пожелал рассказать, именно потому, что они служат к его чести и полностью его оправдывают?
Вы рады будете узнать, что у вашего мужа есть преданные, любящие его друзья, и они продолжают верить в его благородство?
Вы позволите мне все это рассказать и не подумаете, что я беру на себя слишком много?
Она говорила горячо, взволнованно; в стремительно хлынувшем потоке слов Розамонда не уловила отголосков того, что могло бы, как она боялась, послужить причиной ненависти и раздора между ними. Ее страхи растаяли, их затопил теплый поток великодушных слов.
О том, что не давало до сих пор покоя Розамонде, миссис Кейсобон, конечно, помнила, однако не собиралась ни о чем подобном говорить.