Я знаю, она может быть огромна, но она... убивает брак... брак мертв, а остальное исчезает без следа.
И тогда муж, если любит жену, верит ей, а жена не только не пришла ему на помощь, но стала проклятием его жизни...
Ее голос звучал еле слышно: Доротея ужаснулась, не слишком ли много она на себя взяла, не выступает ли она в роли обличающей порок добродетели?
Она была слишком взволнована, чтобы заметить волнение Розамонды. Горя желанием не упрекнуть, а высказать сочувствие, она положила свои руки на ручки Розамонды и торопливо произнесла: - Я знаю, знаю, чувство это может быть огромно... сами о том не ведая, мы поддаемся ему, и так тяжко... просто смерти подобно с ним расстаться... а ведь мы слабы... я так слаба...
Собственное горе, помогавшее ей спасти от горя другую женщину, захлестнуло Доротею, подавило ее.
Речь ее оборвалась, ее прервали не слезы, - что-то вдруг ей помешало, она почувствовала, что не может продолжать.
Бледное лицо ее стало мертвенно-бледным, губы дрожали, она испуганно сжимала руки Розамонды в своих.
Низвергнувшийся на нее могучий ток чужого чувства подхватил Розамонду, увлек за собой, и все вокруг казалось новым, страшным, непонятным. Она не знала, что сказать, но невольно приложила губы ко лбу Доротеи, оказавшемуся очень близко от них, и обе женщины на несколько мгновений судорожно прильнули друг к другу, словно жертвы кораблекрушения.
- Вы заблуждаетесь, - с волнением шепнула Розамонда, повинуясь неизъяснимому стремлению освободиться от чего-то, что угнетало ее так невыносимо, словно она была повинна в убийстве.
Женщины отстранились друг от друга, их взгляды встретились.
- Когда вы вошли сюда вчера, все было совсем не так, как вы подумали, чуть слышным голосом добавила она.
Доротея удивленно слушала, предполагая, что Розамонда хочет перед ней оправдаться.
- Он рассказал мне, как он любит другую женщину, чтобы мне стало ясно, что меня он не полюбит никогда, - торопливо объясняла Розамонда.
- А теперь он, должно быть, возненавидит меня, потому что вы вчера о нем не то подумали.
Он говорит: вы будете из-за меня дурного мнения о нем, сочтете его лицемером.
Но если так случится, то не из-за меня.
Он никогда не любил меня, я знаю, я мало значила в его глазах.
Он сказал вчера, что кроме вас для него не существует женщин, так что виновата во всем только я.
Он сказал, что никогда теперь не сможет с вами объясниться из-за меня.
Он сказал, что он навек погиб в ваших глазах.
Но теперь я вам все рассказала, и он уже не может меня ни в чем упрекнуть.
Откровенность Розамонды была вызвана воздействием неведомых ей прежде побуждений.
Свою исповедь она начала, покоренная волнением Доротеи, а потом ей стало казаться, что она отражает упреки Уилла, которые, словно кровоточащие раны, терзали ее до сих пор.
Потрясение, которое вызвали эти слова в Доротее, даже трудно назвать радостью.
В полном смятении чувств она продолжала ощущать боль от перенесенных ночью и утром страданий и лишь предугадывала, что и радость ждет впереди.
Зато сочувствие, ничем не сдерживаемое сочувствие, она испытала тотчас же. Ей уже не приходилось насильственно внушать себе участие к Розамонде, и она с жаром отозвалась на ее последние слова:
- Да, он ни в чем теперь не может вас упрекнуть.
Сердце этой великодушной женщины, склонной слишком высоко ценить добрые побуждения других, преисполнилось благодарности Розамонде, исцелившей ее от страданий, и она не задумалась о том, что самоотверженность миссис Лидгейт была лишь откликом на ее собственный порыв.
Они немного помолчали, затем Доротея спросила:
- Вы не сердитесь, что я пришла сегодня?
- Нет, вы были так добры ко мне, - сказала Розамонда.
- Я не ожидала, что вы будете так добры.
Я была очень несчастна.
Я и сейчас не чувствую себя счастливой.
Все так печально.
- Придут и лучшие дни.
Вашему мужу воздадут должное.
А пока ему нужна ваша поддержка.
Он горячо вас любит.
Самой тяжкой потерей было бы утратить его любовь... а вы ее не утратили, - сказала Доротея.
Она гнала от себя радостную мысль, которая властно теснила все другие и мешала ей заполучить какое-нибудь доказательство того, что Розамонда вновь готова потянуться сердцем к мужу.
- Значит, Тертий меня ни в чем не винит? - спросила Розамонда, уразумев наконец, что Лидгейт, вероятно, что-то рассказал миссис Кейсобон, право же, удивительнейшей из женщин.
В ее вопросе был, возможно, слабый отзвук ревности.
Улыбка заиграла на лице Доротеи, ответившей:
- Конечно, нет!
Как могло вам это прийти в голову?
- Но тут дверь отворилась, и вошел Лидгейт.
- Я возвратился, повинуясь врачебному долгу, - сказал он.
- Куда бы я ни шел, мне не давали покоя ваши бледные лица. Миссис Кейсобон выглядела ничуть не менее больной, чем ты, Рози.
И я подумал, что только нерадивый врач мог оставить вас обеих без помощи. От Коулмена я поспешил домой.