Я хоть пять приписок к завещанию сделаю, а банкноты свои приберегу на черный день.
Мне-то все едино.
Фред снова покраснел.
Фезерстоун редко дарил ему деньги, и лишиться ста фунтов сейчас ему было куда обиднее, чем земли в отдаленном будущем.
- Вы напрасно считаете меня неблагодарным, сэр.
И к вашим добрым намерениям по отношению ко мне я отношусь с должным уважением.
- Вот и хорошо.
Так докажи это.
Принеси мне письмо от Булстрода, что он не верит, будто ты хвастал и обещал уплатить свои долги моей землицей, а тогда, если ты попал в какую-нибудь переделку, мы посмотрим, не смогу ли я тебя выручить.
Ну, так как же?
По рукам?
А теперь поддержи меня, я попробую пройтись по комнате.
Фред, как ни был он раздосадован, невольно пожалел никем не любимого, никем не уважаемого старика, который еле передвигал распухшие от водянки ноги и выглядел совсем беспомощным.
Поддерживая дядю под локоть, он думал, что не хотел бы стать таким дряхлым и больным, и терпеливо выслушивал обычную воркотню, сначала у окна - о цесарках и о флюгере, а затем перед немногочисленными книжными полками, главное украшение которых составляли Иосиф Флавий, Колпеппер, "Мессиада" Клопштока в кожаных переплетах и несколько номеров
"Журнала Джентльмена".
- Прочти мне названия книжек.
Ну-ка, ну-ка! Ты ведь обучался в университете.
Фред прочел заглавия.
- Так к чему девочке еще книги?
Для чего ты ей их возишь?
- Они доставляют ей удовольствие, сэр.
Она любит читать.
- Слишком уж любит, - сварливо заметил мистер Фезерстоун.
- Все предлагала почитать мне, когда сидела со мной.
Но я этому положил конец.
Почитает вслух газету, ну и довольно для одного дня.
А чтобы она про себя читала, так я этого терпеть не могу.
Так смотри, больше ей книг не вози, слышишь?
- Слышу, сэр.
- Фред не в первый раз получал это приказание и продолжал втайне его нарушать.
- Позвони-ка, - распорядился мистер Фезерстоун.
- Пусть девочка придет.
Тем временем Розамонда и Мэри успели сказать друг другу гораздо больше, чем Фред и мистер Фезерстоун.
Они так и не сели, а стояли у туалетного столика возле окна. Розамонда сняла шляпку, разгладила вуаль и кончиками пальцев поправляла волосы - не белобрысые и не рыжеватые, а золотистые, как у младенца.
Мэри Гарт казалась совсем некрасивой между этими двумя нимфами - одной в зеркале и другой перед ним, - которые глядели друг на друга глазами небесной синевы, такой глубокой, что восхищенные наблюдатели могли прочесть в них самые неземные мысли, и достаточно глубокой, чтобы скрыть истинный их смысл, если он был более земным.
В Мидлмарче лишь двое-трое детей могли бы потягаться с Розамондой белокуростью волос, а облегающая амазонка подчеркивала мягкость линий ее стройной фигуры.
Недаром чуть ли не все мидлмарчские мужчины за исключением ее братьев утверждали, что мисс Винси - лучшая девушка в мире, а некоторые называли ее ангелом.
Мэри Гарт, наоборот, выглядела самой обычной грешницей смуглая кожа, вьющиеся темные, но жесткие и непослушные волосы, маленький рост. А сказать, что она была зато наделена всеми возможными добродетелями, значило бы уклониться от истины.
Некрасивость, точно так же как красота, несет с собой свои соблазны и пороки. Ей часто сопутствует притворная кротость или же непритворное озлобление во всем его безобразии. Ведь когда тебя сравнивают с красавицей подругой и называют дурнушкой, этот эпитет, несмотря на всю его справедливость и точность, вызывает далеко не самые лучшие чувства.
Во всяком случае, к двадцати двум годам Мэри еще не приобрела того безупречного здравого смысла и тех превосходных принципов, какими рекомендуется обзаводиться девушкам, не столь щедро взысканным судьбой, словно эти качества можно получить по желанию в надлежащей пропорции с примесью покорности судьбе.
Живой ум сочетался в ней с насмешливой горечью, которая постоянно обновлялась и никогда полностью не исчезала, хотя иногда и смягчалась благодарностью к тем, кто не учил ее быть довольной своим жребием, а просто старался сделать ей что-нибудь приятное.
Приближение поры женского расцвета сгладило ее некрасивость, в которой, впрочем, не было ничего отталкивающего или болезненного, - вовсе времена и на всех широтах у матерей человеческих под головным убором, иногда изящным, а иногда и нет можно было увидеть такие лица.
Рембрандт с удовольствием написал бы ее, и эти крупные черты дышали бы на полотне умом и искренностью.
Потому что искренность, правдивость и справедливость были главными душевными свойствами Мэри - она не старалась создавать иллюзий и не питала их на свой счет, а в хорошем настроении умела даже посмеяться над собой.
Так и теперь, увидев свое отражение в зеркале возле отражения Розамонды, она сказала со смехом:
- Какая я рядом с тобой чернушка, Рози!
Должна признаться, ты мне очень не к лицу.
- Ах, нет!
О твоей внешности никто вовсе не думает, Мэри. Ты всегда так благоразумна и обязательна.
Да и какое значение имеет красота! воскликнула Розамонда, обернувшись к Мэри, и тотчас скосила глаза на свою шейку, открывшуюся теперь ее взгляду.