- Как так - ужасен?
- Он ничего не делает, постоянно сердит папу и говорит, что не хочет быть священником.
- По-моему, Фред совершенно прав.
- Как ты можешь говорить, что он прав, Мэри?
Где твое уважение к религии?
- Он не подходит для такого рода деятельности.
- Но он должен был бы для нее подходить! - Значит, он не таков, каким должен был бы быть.
Мне известны и другие люди точно в таком же положении.
- И все их осуждают.
Я бы не хотела выйти за священника, однако священники необходимы.
- Отсюда еще не следует, что эту необходимость обязан восполнять Фред.
- Но ведь папа столько потратил на его образование!
А вдруг ему не достанется никакого наследства? Ты только вообрази!
- Ну, это мне вообразить нетрудно, - сухо ответила Мэри.
- В таком случае не понимаю, как ты можешь защищать Фреда, - не отступала Розамонда.
- Я его вовсе не защищаю, - сказала Мэри со смехом.
- А вот любой приход я от такого священника постаралась бы защитить.
- Но само собой разумеется, он бы вел себя иначе, если бы стал священником.
- Да, постоянно лицемерил бы, а он этому пока не научился.
- С тобой невозможно говорить, Мэри.
Ты всегда становишься на сторону Фреда.
- А почему бы и нет? - вспылила Мэри.
- Он тоже стал бы на мою.
Он единственный человек, который готов побеспокоиться ради меня.
- Ты ставишь меня в очень неловкое положение, Мэри, - кротко вздохнула Розамонда.
- Но маме я этого ни за что не скажу.
- Чего ты ей не скажешь? - гневно спросила Мэри.
- Прошу тебя, Мэри, успокойся, - ответила Розамонда все так же кротко.
- Если твоя маменька боится, что Фред сделает мне предложение, можешь сообщить ей, что я ему откажу.
Но насколько мне известно, у него таких намерений нет.
Ни о чем подобном он со мной никогда не говорил.
- Мэри, ты такая вспыльчивая!
- А ты кого угодно способна вывести из себя.
- Я?
В чем ты можешь меня упрекнуть?
- Вот безупречные люди всех из себя и выводят...
А, звонят! Нам лучше пойти вниз.
- Я не хотела с тобой ссориться, - сказала Розамонда, надевая шляпку.
- Ссориться?
Чепуха! Мы и не думали ссориться.
Если нельзя иногда рассердиться, то какой смысл быть друзьями?
- Мне никому не говорить того, что ты сказала?
- Как хочешь.
Я меньше всего боюсь, что кто-нибудь перескажет мои слова.
Но идем же.
Мистер Лидгейт на этот раз приехал позднее обычного, но гости его дождались, потому что Фезерстоун попросил Розамонду спеть ему, а она, докончив "Родину, милую родину" (которую терпеть не могла), сама предупредительно спросила, не хочет ли он послушать вторую свою любимую песню - "Струись, прозрачная река".
Жестокосердый старый эгоист считал, что чувствительные песни как нельзя лучше подходят для девушек, а прекрасные чувства - для песен.
Мистер Фезерстоун все еще расхваливал последнюю песню и уверял "девочку", что голосок у нее звонкий, как у дрозда, когда под окном процокали копыта лошади мистера Лидгейта.
Он без всякого удовольствия предвкушал обычный неприятный разговор с дряхлым пациентом, который упорно верил, что лекарства обязательно "поставят его на ноги", лишь бы доктор умел лечить, - и это унылое ожидание вкупе с печальным убеждением, что от Мидлмарча вообще нельзя ожидать ничего хорошего, сделали его особенно восприимчивым к тому обворожительному видению, каким предстала перед ним Розамонда, "моя племянница", как поспешил отрекомендовать ее мистер Фезерстоун, хотя называть так Мэри Гарт он не считал нужным.
Розамонда держалась очаровательно, и Лидгейт заметил все: как деликатно она загладила бестактность старика и уклонилась от его похвал со спокойной серьезностью, не показав ямочек, которые, однако, заиграли на ее щеках, когда она обернулась к Мэри с таким доброжелательным интересом, что Лидгейт, бросив на Мэри быстрый, но гораздо более внимательный, чем когда-либо прежде, взгляд, успел увидеть в глазах Розамонды неизъяснимую доброту.