В тех краях мисс Брук считалась всего лишь "хорошенькой".)
- Сделай милость, оставь эту тему, Науман.
Миссис Кейсобон нельзя обсуждать, словно простую натурщицу, - объявил Уилл, и Науман уставился на него с недоумением.
- Schon! [Ладно! (нем.)] Я буду говорить о моем Аквинате.
Как тип голова вовсе не так уж плоха.
Сам великий схоласт тоже, наверное, был бы польщен, если бы его попросили позировать для портрета.
Чего-чего, а уж тщеславия у этих накрахмаленных ученых мужей предостаточно.
Как я и думал, ее портрет был ему интересен куда меньше его собственного.
- Проклятый самодовольный педант с водой в жилах вместо крови! воскликнул Уилл, чуть не скрежеща зубами.
Его собеседник ничего не знал о том, какими обязательствами он связан с мистером Кейсобоном, но Уилл как раз вспомнил о них и пожалел, что не может тут же выписать чек, чтобы возместить мистеру Кейсобону эти расходы.
Науман пожал плечами.
- Хорошо, что они скоро уезжают, мой милый.
Из-за них твой прекрасный характер начинает портиться.
Все надежды и усилия Уилла были теперь сосредоточены на том, чтобы увидеть Доротею, когда она будет одна.
Ему хотелось стать для нее хоть чем-то - пусть он запечатлеется в ее памяти более ясно, а не останется всего лишь мимолетным воспоминанием.
Ее безыскусственной доброжелательности ему было мало: он понимал, что так она относится ко всем.
Преклонение перед женщиной, вознесенной на недосягаемую для них высоту, играет большую роль в жизни мужчин, но, преклоняясь, они почти всегда жаждут быть замеченными своей царицей, жаждут какого-нибудь знака одобрения от владычицы своей души, который она может подать, не сходя с престола.
Именно этого и хотел Уилл.
Однако в его мысленных требованиях было немало противоречий.
Когда глаза Доротеи обращались на мистера Кейсобона с супружеской тревогой или мольбой, это было прекрасно: она утратила бы часть своего ореола, если бы менее строго следовала велениям брачного долга, и тем не менее в следующий миг Уилл выходил из себя - ведь подобный нектар изливался на песок пустыни! И желание обрушить язвящие слова на мужа, который не стоил ее мизинца, было тем мучительней, что веские причины вынуждали его оставлять эти слова невысказанными.
К обеду на следующий день Уилла не пригласили, а потому он убедил себя, что по долгу вежливости должен явиться с визитом, приурочив его к дневным часам, когда мистера Кейсобона не будет дома.
Доротея, оставшаяся в неведении о том, что, приняв Уилла в прошлый раз, она вызвала неудовольствие мужа, вновь без колебаний приняла его - ведь к тому же визит этот мог быть прощальным.
Когда Уилл вошел, она перебирала камеи, которые купила для Селии.
Непринужденно поздоровавшись с ним, она показала ему браслет с камеей, который держала в руке, и сказала:
- Я так рада, что вы пришли!
Может быть, вы разбираетесь в камеях и подтвердите, что они действительно неплохи.
Мне хотелось заехать за вами, когда мы отправлялись их покупать, но мистер Кейсобон сказал, что у нас нет на это времени.
Свои занятия здесь он завершает завтра и через три дня мы уезжаем.
Но я как-то не уверена в этих камеях.
Садитесь же, прошу вас, и поглядите на них.
- Я далеко не знаток, но в геммах на гомеровские темы ошибиться трудно. Они на редкость хороши.
И такие прекрасные оттенки, словно созданные для вас.
- О, это подарок моей сестре, а у нее совсем другой цвет лица.
Вы видели ее тогда со мной в Лоуике - у нее белокурые волосы, и она очень хороша собой, во всяком случае, по моему мнению.
Мы никогда еще не разлучались так надолго.
Она удивительно милая и добрая.
Перед отъездом мне удалось узнать, что ей хотелось бы иметь камеи. Вот почему меня огорчило бы, если бы они оказались недостаточно хорошими... для камей, - с улыбкой добавила Доротея.
- Значит, вам камеи не нравятся? - сказал Уилл, садясь в некотором отдалении от нее и следя, как она закрывает коробочки.
- Да. Откровенно говоря, они не представляются мне столь уж важными для человеческой жизни, - ответила Доротея.
- Боюсь, ваши взгляды на искусство вообще весьма еретичны.
Но почему?
Мне кажется, вы должны тонко чувствовать красоту, в чем бы она ни таилась.
- Вероятно, я во многих отношениях очень тупа, - сказала Доротея просто.
- Мне хотелось бы сделать жизнь красивой, то есть жизнь всех людей.
Ну, а колоссальная дороговизна искусства, которое словно лежит вне жизни и нисколько не улучшает мир, - от этого делается больно.
Я помню, что оно недоступно большинству людей, и эта мысль портит мне всю радость.
- По-моему, такое сочувствие граничит с фанатизмом, - горячо сказал Уилл.
- То же можно сказать о красивых пейзажах, о поэзии, обо всем прекрасном.
Если вы будете последовательны, то должны ополчиться против собственной доброты и стать злой, лишь бы не иметь преимущества перед другими людьми.
Нет, истинное благочестие в том, чтобы радоваться - когда можно.