Страдавшая запалом лошадь, на которой он ездил, воплощала в себе давний подарок дядюшки Фезерстоуна хотя мистер Винси считал сына шалопаем, он позволял ему держать лошадь, так как человеку с его привычками это требование представлялось разумным.
Таким образом, лошадь была собственность Фреда, и, ради того чтобы уплатить по векселю, он решил пожертвовать этой собственностью, хотя без нее жизнь утрачивала значительную часть своей прелести.
Принимая это решение, он чувствовал себя героем - впрочем, на такой героизм его подталкивала боязнь нарушить слово, данное мистеру Гарту, любовь к Мэри и страх утратить ее доброе мнение.
Завтра в Хаундсли будет конская ярмарка, он поедет туда и... и просто продаст свою лошадь, а сам с деньгами вернется в дилижансе? Но ведь больше тридцати фунтов за нее никак не дадут, а неизвестно, что может случиться, и глупо заранее отказываться от возможной удачи.
Сто против одного, что ему так или иначе улыбнется счастье. И чем дольше Фред размышлял, тем больше убеждался, что птица счастья обязательно спустится к нему, а потому благоразумие требовало запастись порохом и пулями, чтобы было чем эту птицу подстрелить.
Он поедет в Хаундсли с Бэмбриджем и с Хорроком, коновалом, и, ничего прямо у них не спрашивая, сумеет воспользоваться их опытом.
Перед тем как отправиться в путь, Фред взял у матери все восемьдесят фунтов.
Те, кто видел, как Фред выезжал из Мидлмарча в обществе Бэмбриджа и Хоррока, - ну, конечно же, на конскую ярмарку в Хаундсли! - не сомневались, что молодой Винси, как обычно, ищет новых развлечений. И если бы не непривычная озабоченность, он и сам чувствовал бы себя прожигателем жизни и лихим повесой.
Поскольку Фред вовсе не был вульгарен, относился с легким пренебрежением к манерам и выговору молодых людей, никогда не учившихся в университете, и пописывал стансы, столь же пасторальные и благопристойные, как его игра на флейте, его тяга к Бэмбриджу и Хорроку представляется довольно любопытным фактом, и объяснение ему приходится искать не просто в страсти к лошадям, но и в том таинственном воздействии словесного обозначения, которое в столь значительной мере определяет наш выбор.
Общество господ Бэмбриджа и Хоррока, не будь оно обозначено словом "удовольствие", несомненно, нагоняло бы скуку. Приехать с ними в Хаундсли под мелким холодным дождиком, спешиться у "Красного льва" в улочке, ретушированной угольной пылью, обедать в комнате, украшенной картой графства в грязевых разводах, скверным портретом неведомого коня в стойле, изображением его величества короля Георга IV с толстыми ляжками и в пышном галстуке, а также разнообразными оловянными плевательницами, - что могло бы показаться тоскливее, если бы все это магически не именовалось "прожиганием жизни"?
Мистер Хоррок, бесспорно, производил впечатление непостижимой глубины, дававшей обильную пищу воображению.
Костюм его с первого взгляда указывал на волнующую связь с миром конюшен (достаточно сказать, что поля его шляпы были слегка отогнуты кверху - ровно настолько, чтобы не показалось, будто они загнуты книзу), а природа дала ему лицо, которому несколько раскосые глаза, а также нос, рот и подбородок, словно чуть вздернутые, подобно полям его шляпы, придавали выражение вечной скептической усмешки. Такое выражение всегда производит сильнейшее действие на впечатлительные натуры, а в сочетании с упорным молчанием нередко создает обладателю такого лица репутацию необыкновенной проницательности, неистощимого юмора - слишком сухого, чтобы хлынуть потоком, и, быть может, спекшегося в непробиваемую корку, - и критической непогрешимости, благодаря которой его мнение, буде нам выпадет счастье им заручиться, окажется как раз тем, что требуется.
Подобные физиономии встречаются на всех поприщах, но особенно неотразимое воздействие на английских юношей они производят, когда принадлежат знатокам лошадей.
Мистер Хоррок, когда Фред спросил его мнение о бабках своей лошади, повернулся в седле и минуты три смотрел на ее ноги, затем сел прямо и дернул поводья собственного коня, так и не нарушив молчания. Скептическое выражение его профиля ни на йоту не смягчилось и не усугубилось.
Такое участие в диалоге было на редкость эффективным: в душе Фреда забушевали самые разные чувства, но безумное желание силой вытрясти из Хоррока его суждение было тотчас усмирено не менее сильным желанием сохранить все преимущества дружбы с ним.
Ведь всегда оставалась возможность, что Хоррок в нужную минуту скажет что-то бесценно важное.
Мистер Бэмбридж, наоборот, излишней сдержанностью не страдал и не скупился на мнения и суждения.
Он был громогласен, дюж и, как говорили, иной раз "позволял себе лишнего" - главным образом когда ругался, пил или бил свою жену.
Кое-кто называл его мерзавцем, но он считал торговлю лошадьми изящнейшим из всех искусств и мог бы вполне убедительно доказать, что мораль тут совершенно ни при чем.
Во всяком случае, он бесспорно преуспевал, злоупотребление крепкими напитками переносил лучше, чем иные переносят умеренность, и вообще благоденствовал.
Однако беседа его разнообразием не отличалась и, подобно превосходной старинной песенке
"Капля коньяку", обладала свойством переходить от конца вновь к началу таким манером, что более слабые головы начинали идти кругом.
Тем не менее небольшая доза мистера Бэмбриджа придавала тон некоторым сферам Мидлмарча, и он был одним из светочей буфета и бильярдной "Зеленого дракона".
Он знал кое-какие истории о тех, кто стяжал лавры в знаменитых скачках, и любил рассказывать о хитростях разных маркизов и виконтов (благородная кровь, по-видимому, являет свое превосходство и среди мошенников). Но главным образом его память хранила сведения о всех лошадях, которых он когда-то покупал и продавал: как бы много ни прошло лет, он с жаром распространялся о том, сколько миль они могли бы пронести вас за самое ничтожное время и тут же пробежать еще вдвое больше, а чтобы подогреть воображение слушателей, он то и дело торжественно клялся, что они в жизни ничего подобного не видели.
Короче говоря, мистер Бэмбридж был любитель удовольствий и веселый собеседник.
Фред по разным тонким соображениям не признался своим друзьям, что едет в Хаундсли продавать свою лошадь. Он хотел обиняком выведать их искреннее мнение о ее цене, даже не подозревая, что добиться искреннего мнения от таких взыскательных знатоков - вещь невозможная.
Мистер Бэмбридж никогда не льстил бескорыстно, такая слабость была чужда его характеру.
Внезапно он пришел к выводу, что злополучная лошадь - редкостная кляча и по-настоящему описать ее можно только с помощью наиболее полновесных слов.
- Раз уж вам взбрело меняться, Винси, вы бы ко мне пошли.
Тот гнедой был конь так уж конь, а вы отдали его за этого одра.
Вы его рысью пускаете, а он трюх-брюх, трюх-брюх.
А такого запала я в жизни не слыхивал, если, конечно, не считать солового, на котором семь лет назад ездил Пегуэлл, хлеботорговец. Он его в бричку запрягал. Ну, приходит он ко мне, а я говорю:
"Большое спасибо, Пег, только я духовыми инструментами не торгую".
Вот что я ему сказал.
Эту шутку тогда по всей округе повторяли.
Но какого черта! По сравнению с вашим одром тот соловый был просто флейточка.
- Да вы же только сейчас сказали, что он был хуже моего, - огрызнулся Фред, чье настроение было далеко не таким благодушным, как всегда.
- Ну, значит, я соврал, - объявил мистер Бэмбридж.
- Разницы между ними ни на грош нет.
Фред пришпорил своего коня, и некоторое время они ехали быстрой рысью.
А когда снова поехали тише, мистер Бэмбридж сказал:
- Только соловый ходил рысью почище вашего.
- Я всеми его аллюрами доволен, - ответил Фред, который сдержался только потому, что вспомнил, в обществе каких прожигателей жизни он находится.
- А рысь у него на редкость хороша, так ведь, Хоррок?
Мистер Хоррок смотрел прямо перед собой, сохраняя полнейшую невозмутимость, словно был портретом кисти кого-то из великих мастеров.
Фред отказался от тщетной надежды выяснить их искреннее мнение, но, поразмыслив, пришел к выводу, что поношения Бэмбриджа и молчание Хоррока благоприятные признаки: значит, они думают о лошади лучше, чем говорят.
И действительно, в тот же вечер Фред, хотя ярмарка открылась только на следующий день, нашел случай распорядиться своей лошадью, как ему казалось, с большой выгодой и похвалил себя за предусмотрительность: не захвати он на ярмарку свои восемьдесят фунтов, случай этот был бы безвозвратно упущен.
В "Красный лев" завернул молодой фермер, знакомый мистера Бэмбриджа, и в разговоре упомянул, что намерен расстаться со своим гунтером (он сказал просто "с Алмазом", из чего следовало, что конь этот пользуется известностью).
Ему теперь нужна рабочая лошадка, которая может ходить и в упряжке: он женится, а уж тогда какая охота.
Гунтера он поставил в конюшню приятеля, неподалеку отсюда, и они еще успеют осмотреть его до темноты.